Володя Антокольский

22.10.1923 - 6.07.1942

Всю жизнь я восхищался им и ждал...
Ждал. Восхищался. Вот и опоздал....

Прощай. Поезда не приходят оттуда.
Прощай. Самолеты туда не летают.
Прощай. Никакого не сбудется чуда.
А сны только снятся нам. Снятся и тают....

П.Г.Антокольский "Сын"

Сын

Свою первую книжку, вышедшую во время войны, Антокольский открыл стихотворением "Мой сын". Я уже говорил, что такое название мы находим и в "Больших расстояниях".
В старом стихотворении перед нами образ "худого подростка", стоящего на пороге жизни:

Вплоть до любого рубежа,-
Всё перед ним сейчас маячит.
В уме вселенную держа.
Он вновь её переиначит.

Сын - это юность, поднимающаяся к жизни. В нем спят "кузнец, художник, рыцарь". Это начало всех начал, утро творчества, рассвет, который торопится стать полднем. "О молодость! Повремени!" - как бы заклинает поэт.
Пройдет несколько лет, начнется война, и отец, провожая единственного сына в армию, с грустью скажет: "Ты мог бы стать художником". Теперь сын - это молодость, идущая па смертный бой и не помышляющая ни о какой другой судьбе: "Лети. Будь счастлив. Если бы ты не был самим собою, - я не мог бы жить".
В книжку "Железо и огонь" Антокольский включил адресованные сыну "Письма в Среднюю Азию". Одним из них стало уже известное нам стихотворение "Мои сын". Другое начиналось так: "Сын. Комсомолец. Школьник. Человек. Вступаешь ты в железный, грозный век..." Заканчивалось оно также обращением к сыну: "Курчавый мальчик с доброю улыбкой, как мне представить и путанице зыбкой тебя - в пилотке, с бритой головой?"
Но этим письмам не суждено было дойти до адресата.
В той самой книжке, куда они вошли, вместо титульного листа появилось посвящение, вставленное в последний момент: "Светлой памяти моего сына младшего лейтенанта Владимира Павловича Антокольского".
Как же это случилось?
"Все происходило точно так, как написано в поэме о нем", - говорит Антокольский в своей автобиографии.
Поэма "Сын" занимает в жизни и творчестве Антокольского такое место, что мне хочется несколько подробнее остановиться на том, как она создавалась, в какой-то мере раскрыть её творческую историю. Но прежде я должен сделать маленькое отступление.
Когда в связи с работой над этим очерком мы с Павлом Григорьевичем стали встречаться, я первым делом спросил, в каком состоянии его архив. Павел Григорьевич ответил, что архив обширен, но не разобран и не упорядочен. С особенным огорчением рассказал он о том, что потерян ключ от небольшого ларца, где хранятся материалы, связанные с жизнью и смертью его сына, а также с поэмой о нем.

Ларец, в котором хранились документы,
связанные с Володей Антокольским

В свое время - скорей всего в 1945 году - Антокольский запер ларец и решил, что до конца жизни не откроет его и, может быть, даже завещает, чтобы после его смерти ларец еще какое-то время оставался закрытым. Связка с ключами, где был и ключ от ларца, всегда находилась на виду и лежала под руками. Но в 1956 году связка пропала. Найти её так и не удалось. Много лет к ларцу никто не прикасался. Хозяин не делал этого сам и другим не позволял. Не раз к Антокольскому обращались с просьбами опубликовать те или иные материалы, связанные с поэмой "Сын", но Павел Григорьевич каждый раз наотрез отказывался. То, что связка ключей пропала, служило удобным предлогом для прекращения дальнейших
переговоров...
При каждом свидании с Антокольским я спрашивал о заветном ларце. Новые поиски ключей ни к чему не привели. Но я не терял надежды и всякий раз заводил разговор на эту тему.
Однажды, когда я опять пришел к Антокольскому, Павел Григорьевич встретил меня, как всегда, в прихожей, но я невольно почувствовал, что он чем-то взволнован.
- У меня хорошая новость, - коротко сказал он.
- Ларец? - спросил я.
- Он самый, - подтвердил Антокольский и указал на стол.
Ларец стоял на обычном месте, но крышка его была откинута. Оказалось, что накануне Павел Григорьевич съездил в слесарную мастерскую, где ему в конце концов подобрали ключ.
Я остался наедине с ларцом. То, что в нем хранилось, превзошло все мои ожидания. Передо мной от начала до конца прошла восемнадцатплетпяя жизнь Володи Антокольского, Я стал свидетелем того, как он учился, рос, как погиб на войне, как возникала и писалась посвященная ему поэма. Все, что я нашел в ларце, дышало неподдельной правдой жизни и смерти, породившей такую же неподдельную правду искусства.
Володя родился 22 октября 1923 года. Неизвестно, кем бы он стал, если бы ему была суждена долгая жизнь, но пока что на одной из московских улиц рос обыкновенный мальчик, похожий на тысячи своих сверстников, В его короткой жизни все было типично в самом высоком и точном смысле этого слова.
Вот строки из первого письма одиннадцатилетнего Вовы Антокольского: "Дорогой папа! Чувствую себя хорошо, читаю книгу "Дети капитана Гранта". На "Риголетто" нас не пустили, потому что я мал".

 

Павел Григорьевич с Наташей и
Володей Антокольскими.


Вот школьная тетрадка пятиклассника Володи: "Урок № 1. Тема урока: что такое история и откуда мы узнаем наше прошлое". Ниже старательным крупным почерком выведено: "Жизнь первобытного человека. Египет, Ассирия. Финикия. Палестина. Персия. Индия. Царство Чжоу". Здесь же рисунки, сделанные карандашом, а иногда и красками: первобытная мотыга, хижина на сваях, финиковая пальма, таран. Здесь же с необыкновенной любовью вычерченный автомобиль. Судя по всему, это "ЗИС-101", являвшийся тогда новинкой. Видимо, о нем думалось н мечталось в то время, как учитель рассказывал о жизни первобытного человека...

А вот отрывки из писем, отправленных Вовой летом 1936 года из Коктебеля (привожу их с сохранением орфографии и пунктуации оригинала): "Здесь живет известный филосов Асмус который привез с собой телископ в который мы наблюдаем вечером звезды, Луну и Юпитер", "Недавно нас Мария Степановна водила в каньены которые мне очень поправились", "Прочел я тут очень много книг и очень интересных, сейчас я читаю Конан Дойла "Предсказания профессора Челленджера". Убавил я свой вес почти на четыре кило, а вырос на три сантиметра…"
То же коктебельское лето вспоминает друг и сверстник Володи А. Миндлин: "Валентин Фердинандович Асмус- ученый и философ - установил возле дачи Волошина телескоп. Мы с Володей смотрим, как входящая в поле зрения Луна вскоре уходит в сторону… Володя робко упрашивает Асмуса направить телескоп на дымок парохода, что виднеется на горизонте коктебельской бухты. Валентин Фердинандович отказывается, объясняет, что он дал слово пограничникам направлять телескоп только на небо".
Наконец, вот школьные дневники ученика восьмого и девятого классов. Классный руководитель пишет: "Переводится в девятый класс как хороший ученик". В то же время мальчишка остается мальчишкой: "На уроке литературы болтает -предупреждаю", "Несмотря на предупреждение, дисциплину нарушает", "Дисциплина сбавлена: играл на уроке литературы в шахматы", "Дисциплина плохо за прогул - ушел с урока литературы". Чаще всего Володя вел себя плохо на уроках литературы. Тем не менее годовая его отметка по литературе "хор", а по дисциплине даже "отл". Примерно такие же отметки он получает и в девятом классе (неизменные "отл" по алгебре, геометрии, географии, поведению, "хор" по русскому языку, литературе, физике, химии и единственное "пос" по немецкому языку). Но опять-таки во всем еще виден мальчишка: "Конец второй четверти!!! Ура!!", "Конец каникулам! Увы!!"
Каникулы кончились, но сильно похолодало, в школу можно не идти: "Мороз. Ура!"
15 июня 1941 года Володя окончил школу. Через несколько дней после начала войны он уехал по призыву райкома комсомола рыть противотанковые рвы. Последний год его жизни подробно воссоздают письма отцу, а также дневниковые записи, начатые отцом 20 мая 1942 года.
Прямо со школьной скамьи мальчик шагнул в войну. Беззаботное арбатское детство оборвалось разом и навсегда.
И вот уже Володя пишет сдержанные, "мужские" письма с трудового фронта: "Чувствую я себя хорошо, правда, немного устаю. Но это ничего - привыкаю", "Чувствую себя прекрасно, много купаюсь, загорел и даже обгорел... Я, наверное, больше поправлюсь за это время, чем устану", "Обо мне не беспокойтесь, я оказался очень приспособленным, как ни странно. Со мной ничего случиться не может".
Антокольский записывает в своем дневнике: "В середине августа часов в девять утра в дверь раздался стук, и в переднюю ввалился Бона с пыльным рюкзаком - худой, загорелый, грязный, но поздоровевший".
А. Миндлин рассказывает о своей встрече с Володей, вернувшимся с оборонных работ: "Володя был в рубашке с короткими рукавами, загорелый, остригшийся. В нем проснулся беспечный школьник, когда он, весело размахивая поднятой над головой рукой, двинулся мне на встречу". И дальше: "Сами не сознаем до конца, что мы уже не те, что были всего два месяца назад. Мы оба были уже на оборонных работах в Смоленской области, хотя и в разных местах. Мы начинали строительство противотанковых рвов на Днепре, северо-восточнее Смоленска, Володя делал то же самое в районе южнее Рославля.
В те самые места, где рыли противотанковые рвы комсомольцы Киевского района Москвы, среди которых был и Владимир Антокольский, ровно через год он вернулся в солдатской шинели. И здесь же, на этой земле, остался навсегда".
В конце сентября пришла повестка, из райвоенкомата. Володя был призван и направлен в ташкентскую школу летчиков. "Сейчас мы подъезжаем к Сызрани... Спим по два на полке валетом. Это очень удобно", "Подъезжаем к Оренбургу. Думал ли я, что когда-либо сюда занесет меня судьба", - эти строки Володя писал отцу по дороге в Ташкент. Но в Ташкенте он пробыл всего двенадцать часов. Его направили в Алма-Ату. Отсюда он сообщал Павлу Григорьевичу, находившемуся тогда в Казани: "О себе писать мне нечего, и я не люблю о себе писать. Живу хорошо. Учусь. Правда, я не попал в Ташкент, но все же буду летчиком".
Именно тогда Антокольский написал стихотворение "Мой сын": "Ты поднят всем народом высоко, в грозовые облака", "Лети. Будь смелым" и т. д. Но Володе не суждено было стать летчиком. Из Алма-Аты его перевели в Чарджоу. "В Алма-Ате мы жили неважно, - признавался он задним числом. - Вообще в армии все зависит от самого тебя, как ты сумеешь себя проявить. 19 ноября мы приехали в Чарджоу… Здесь несравненно лучше, чем в Алма-Ате, или просто здесь хорошо. В такое время лучше жить нельзя... Учиться еще не начали, скоро начнем. Летать теперь я не буду. Переквалифицировали пас... Но опять, повторяю, ничего не вечно. Сегодня я будущий летчик, а завтра, как знать, может быть, еще что-нибудь".
Володя словно в воду глядел: в Алма-Ате его собирались учить на летчика, в Чарджоу - на авиамеханику, а затем перевели в Фергану, где стали учить на артиллериста.
16 января 1942 года Володя писал в Москву: "Дорогой папа, уже 15 дней живу в Фергане... Здесь, как я уже писал, хорошо. Начались регулярные занятия. Эго после трех месяцев скитаний. Наконец-то. Так хотелось иметь свою кровать, свое определенное место. Теперь я это имею. А в Чарджоу не имел. Три месяца спал на полу".
Опять-таки задним числом выясняется, что не только в Алма-Ате, но и в Чарджоу было нелегко: "Как можешь себе представить, я за эти три с половиной месяца много переощущал. Бывал иногда голоден, иногда, наоборот, нажирался. Иногда очень уставал - не спал сутками, иногда ничего сутками не делал - спал. Раз сильно болел, валялся на полу. Это было в Алма-Ате. Теперь жизнь стала более ровной. Занимаюсь с удовольствием".
В Фергане Володя пробыл до мая 1942 года. Он часто писал отцу. Письма эти - свидетельство того, как мужала его душа, как сам собой копился армейский опыт, как отрок превращался в воина, готового к суровым фронтовым испытаниям.
"Учиться легко. Особой математики здесь не требуется. Все больше практика, а теории мало. Учиться еще порядочно. И трети еще не прошло. Но все же недалек тот день, когда твой сын будет средним командиром", - так писал Володя, а за этими спокойными, "мужскими" словами следовало чистосердечное мальчишеское признание: "Я тебе должен покаяться: курю вовсю..."
Почти каждое его письмо отцу проникнуто заботой о москвичах: "Жить вам в Москве, наверное, трудновато. Ведь там морозы... И с продуктами неважно. Я же живу на всем готовом, всем обеспечен... Несколько мне перед вами неудобно".
Достаю из ларца обыкновенную школьную тетрадку, но на обложке ее уже не автомобиль, а противотанковое орудие. Под ним аккуратно выведено: "Артиллерия - 1942. 3 взвод 11 батареи. Антокольский Владимир". Эго записи курсанта артиллерийской школы: "Рассеивание при ударной стрельбе", "Стрельба противотанкового орудия", "Правила стрельбы по танкам"...
Записи сделаны тем же мальчиком, что еще несколько лет назад старательно выводил: "История - наука, изучающая наше прошлое".

 

Володя Антокольский


Как неузнаваемо изменилось решительно все - почерк, судьба, жизнь!
Об этой самой тетрадке в поэме "Сын" сказано: "Здесь вписан был закон артиллериста, святая математика огня". На последней странице тетрадки нахожу два маленьких рисунка, также упомянутых в поэме: "Дворец в венецианских арках. Тут же рядом под кипарисом пушка". Дворец - это, видимо, Фергана, сегодняшний день Володи, пушка - его неотвратимо приближавшийся завтрашний день.
Весной 1942 года Володя писал отцу: "Учиться мне осталось немного, не больше месяца. Потом будут стрельбы, потом экзамены", "У нас сейчас самое горячее время. Подводятся всякие итоги и т. д.", "Сегодня кончил учиться. Послезавтра начнутся экзамены. Продолжаться они будут всего четыре дня. Как видишь, кончается первый период моей службы. Начнется более ответственная и плодотворная пора", "8-го (мая, - Л. Л.) я сдал все экзамены. Вот уже несколько диен мы живем мечтой - поскорей бы отсюда выбраться. Жара началась нестерпимая, изнуряющая... Так хочется к себе в родную Россию, поближе к тебе. Твердо уверен, что увидимся. В этом я уверен".
В первых числах июня Володя приехал в Москву, с тем чтобы через несколько дней отправиться к месту назначения в Бронницы, Антокольский был в это время под Москвой, в одной из гвардейских дивизий. Вернулся он вечером 7 июня, а на другой день рано утром Володя должен был выехать в Бронницы.
"Начался разговор, - пишет Антокольский в своем дневнике 8 июня, - незначительный, легкий, безоблачный. Такой, как будто во всем мире ничего нет, кроме поздних ужинов близких люден. Ничего нет и не может быть... Как будто и завтра и послезавтра все так останется".
В тот же день вечером Володя вернулся из Бронниц, где получил назначение к Действующую армию. 10 нюня он уехал на фронт.
"Молчаливо, достойно, по-мужски, ничем не выдавая себя, пережил он и свое собственное волнение и мое,- записывает Антокольский. -Больше всего он заботился обо мне - с удивительной деликатностью... Вечером пошли мы на Киевский вокзал... Около часа еще мы проваландались на привокзальной площади. Бродили взад и вперед, болтали обо всякой ерунде, стояли плечом к плечу. А он становился все дальше и дальше от меня... Внутрь вокзала нас, гражданских провожающих, и вовсе не пустили. В темном вестибюле, на виду у караула и милиционеров, привыкших ко всяким видам, мы обнялись. "Ну, - говорит Вова, - а теперь давай по-мужски", - и, улыбаясь, протягивает мне руку. И вот он очутился по ту сторону двери, за спинами караульных. Постоял там несколько секунд. Лица не было видно".
Из Действующей армии Володя прислал отцу две открытки-от 13 и от 18 июня. Приведу их полностью.
Первая открытка:
"Дорогой папочка, пишу около костра, варим кашу. Скитания наши продолжаются. Им не видно конца. Отсюда слышна орудийная стрельба. Но вообще очень спокойно и мирно. Прямо не верится, что в каких-нибудь десяти километрах передовые позиции. Второй день таскаемся по деревням, ищем место своего назначения. Никто ничего не знает. Пока писать больше нечего. Я вполне здоров. Все это довольно интересно до поры, до времени. Целую тебя крепко. Твой сын Вова".
Вторая и последняя открытка:
"Дорогой папочка, все пока очень хорошо. Попали мы втроем в одну батарею, в общем составили ее. Прибыли мы 10-го вечером. Здесь днем спят, а ночью все дела делают. Все время постреливает артиллерия, но это мелочь, теперь не обращаю внимания. Люди нас окружают замечательные. Они в этой землянке, где я поселился, живут три месяца. Сложили печь, провели трубу. Стало уютно и тепло. Продукты мы получаем в сыром виде, сами варим. Сами так хотим, получать готовую пищу хуже, и потом стряпня - некоторое развлечение. Ведь сидеть в обороне, значит, почти ничего не делать. Выходить никуда нельзя. Сегодня получили картошку, кислую капусту, лапшу, крупу, мясо, рыбу, масло, сахар, печенье, хлеб и пр. мелочи. Сварили большой чугун кислых щей и утром съели, потом весь день спали. Теперь предстоит варка чего-то еще, чего мы еще не придумали. Беспокоюсь о маме с Кипсочкой, все же им надо как-то перебираться в Москву. Больно уж они далеко от нас. Ну вот пока и все. Пиши как можно чаще. Письма идут довольно скоро. Целую тебя крепко. Привет Зое. Твой сын Вова".
На последней открытке - обратный адрес: "Действующая армия, ППС 134, 1130 стрелковый полк, батарея ПТО".
25 июня Антокольский записал: "Ну вот, наконец, пришло сегодня первое письмо от моего мальчика. Шло оно двенадцать дней, послано было 13-го, т. е. через три Дня после отъезда из Москвы. Тогда он еще странствовал в поисках своей части. Где-то он теперь?"
Запись от 28 нюня: "Еще одно письмо, шло десять дней". Затем идет Полный текст последней открытки, только что приведенной выше.
В архиве Министерства обороны Л. Миндлин разыскал "Дело приказов по личному составу 1130-го стрелкового полка 336-й стрелковой дивизии". Благодаря его усилиям мы можем теперь полнее восстановить короткую фронтовую жизнь Володи Антокольского.
"Второй день таскаемся но деревням, ищем место своего назначения", - писал Володя отцу. По деревням таскались три младших лейтенанта, 10 июня выехавших из Москвы на фронт: Вячеслав Величина, Владимир Антокольский и Анатолий Антипов. 16 июня они добрались до штаба 1130-го стрелкового полка, находившегося па месте бывшей деревни Сининки, и были назначены на должности командиров огневых взводов батареи сорокапятимиллиметровых пушек. "К тому времени, - пишет А, Миндлин, - там оставалось всего два средних командира, несколько красноармейцев и младших командиров да три противотанковые орудия". Стояли эти орудия на самом что ни на есть переднем крае. Полк вел тяжелые оборонительные бои.
На рассвете 6 июля немцы открыли артиллерийско-минометный огонь. Володя находился у своего орудия. А. Миндлин так воссоздает картину его гибели: "Едва приподнявшись над траншеей, он успел сделать только один шаг-самый последний шаг в жизни... Разрывная пуля фашистского снайпера ударила Володе в лицо. Его отбросило к задней стенке траншеи. Уже вне сознания, последним инстинктивным движением он поднес руки к лицу, словно пытаясь закрыть его от смертельной опасности… Не произнеся ни одного слова, прижавшись спиной к задней стенке траншеи, он медленно сполз на ее дно, да так и остался сидеть на корточках с руками, прижатыми к лицу".
1 июля Антокольский отправил Володе большое письмо. Подробно рассказав о разных домашних новостях, конечно интересовавших сына, он переходил к самому главному: "Все это письмо оказалось пестрой коллекцией новостей, между тем, хотелось мне писать совсем о другом: о том, как ужасно тоскую о тебе, дорогой мой, и жалею, что так недолго пробыл ты сейчас в Москве... О том, как бесконечно жду твоих писем, товарищ лейтенант, как стараюсь по ним живо представить тебя в новой обстановке. О том, как каждый день и час желаю тебе здоровья, сил, бодрости и счастья".
Прошло две недели - и письмо вернулось. На конверте значилось: "Адресат выбыл 6-07-42. Старшина (подпись неразборчива)".
Может быть, Володю перевели в другую часть? Но еще через несколько дней пришел маленький самодельный конверт - сложенный треугольником лист из школьной тетради в одну линейку:
"Антокольскому Павлу Г. от товарища Вашего сына Антокольского Володи. Дорогие родители, я хочу сообщить Вам о весьма печальном событии. Хоть и жаль Вас, что сильно расстраиваться будете. Но сообщаю. Ваш сын Володя в ожесточенной схватке с немецкими разбойниками погиб смертью храбрых на поле битвы 6-ого июля 1942 года. Но мы за Вашего сына Володю постараемся отомстить немецким сволочам. Пишет это Вам его боевой товарищ Вася Севрин. Похоронен он возле реки Рессета - приток Жиздры. До свидания.

 

Работа Володи Антокольского

Подпись Володи в правом нижнем углу.


С пламенным приветом к Вам В. Севрин". Василий Иванович Севрин, как это установлено А. Миндлиным, был до прихода в полк трех младших лейтенантов-артиллеристов единственным командиром огневого взвода на своей батарее. 19 июня командир батареи написал рапорт командиру полка с просьбой назначить лейтенанта Севрина своим заместителем. 5 июля вновь прибывшие поздравили Севрина с новым назначением.
Несколько строк из письма Севрина Антокольский взял в качестве эпиграфа, публикуя сокращенный вариант поэмы "Сын" в журнале "Смена" в начале 1943 года. Письмо Севрина пришло 15 июля. В тот же день Антокольский написал ему: "Очень прошу Вас, милый товарищ, сообщить, если можно, подробнее, как это случилось, как умер мой Володя".
К тому же дню относится последняя запись в дневнике, посвященном сыну: "Вовы нет. Маленькая жизнь кончилась, не начавшись. Жизни его еще не было. Он не успел ничего. Только и успел, что вырасти здоровым, красивым, готовым для борьбы, любви, счастья. Всего этого ему не пришлось испытать. Ничего не пришлось испытать. Ничего, кроме расставания и первых впечатлений от страшной кровавой войны... Маленький, скромный, исступленно-правдивый и честный человек почему-то, по грозной случайности природы, был моим сыном. Сначала он был детенышем, потом кудрявым хорошеньким мальчиком, на которого все заглядывались, потом школьником, скучал, рос, становился все лучше, все краше, все умнее; вырабатывался характер, воля, свой взгляд на мир... Все это кончилось, кончилось, кончилось навеки. Зачем я это пищу?"
На следующей странице дневника, как его прямое продолжение, начинаются первые наброски поэмы о сыне, первые строки, не вошедшие в нее:

Пусть в этой книге, кажется, последней,
Которую напишет человек,
Его ребенок, взрослый сын, наследник,
Живой навек, останется навек.

Вскоре пришла похоронная. В ней сообщалось, что младший лейтенант Владимир Павлович Антокольский убит 6 июля и похоронен в Орловской области, в семистах метрах восточнее деревни Сусея.
Пришел также перевод на сто рублей - эти деньги были найдены в кармане убитого Володи. Они пролежали в ларце больше четверти века, эти десять старых червонцев, и теперь лежат передо мной вместе с похоронной и талоном к почтовому переводу. На нем штамп - ППС 134.
Еще одно письмо пришло от Севрина. Он выполнил просьбу отца и написал о последних минутах жизни сына: "В один из июльских дней мы получили боевой приказ: двинуться в бой. Это было на притоке р. Жиздра - Рессета Орловской области. И в первой схватке его сразила вражеская разрывная нуля. Он лежал в окопе. И, по-видимому, хотел подойти к своему орудию. Только поднялся с окопа, и ему ударила в верхнюю губу - пробила и в полости рта разорвалась. И в этот же миг жизнь любимого товарища Володи закончилась. Похоронили его на берегу этой реки Рессета, между двумя небольшими дубами".
"Пройдут годы, - пишет А. Миндлин, - и добрые руки бережно перенесут останки тех, кто покоился в окрестностях деревни Сусея, в одну братскую могилу на окраине села Брусна. Много имен на камнях той братской могилы. И среди них - имя младшего лейтенанта Антокольского Владимира Павловича. Сюда приходят пионеры и школьники из окрестных сил и деревень, местные жители и приезжие гости".
"Дорогой Вася! - писал Антокольский 14 сентября.- Спасибо тебе за второе письмо о моем сыне, о его гибели... Ты столько сделал для меня своими письмами, что мне захотелось обратиться к тебе на "ты", как к родному сыну, - ты не обидишься на это? Милый дружок, если будет время и охота, напиши как-нибудь, о чем вы говорили с Володей, что он рассказывал. Ведь после 18 июня Володя ничего не писал мне, так что я совсем не знаю, как он прожил последние дни своей короткой жизни... Когда ты вернешься к мирному труду уже другим, взрослым человеком, будет у тебя любимая женщина, жена и подруга, достойная тебя. Пускай она родит тебе хорошего сына. Пожелаем этому будущему человеку - никогда, никогда не воевать, жить и жить на зеленой, свободной советской земле, под солнцем великой ленинской правды, за которую сегодня льется кровь".
Читатель, вероятно, уже догадался, по какой горестной и тяжкой причине это письмо сохранилось в архиве Антокольского.
Да, и оно вернулось в Москву с той же роковой надписью: "Адресат выбыл..." Вася Севрин прожил на свете только на два с половиной месяца дольше своего друга Володи Антокольского.
Так оборвалась последняя фактическая нить, связывавшая отца с жизнью и смертью сына.


Лев Левин. Из книги "Четыре жизни"