Здание, в котором размещалась Мансуровская студия

Вахтанговская студия

Рисунки Павла Григорьевича
Антокольского
из блокнота 1916 года

 


Борисова

М. СИНЕЛЬНИКОВА ВСЯ НАША МОЛОДОСТЬ...

Когда я приехала из Харькова в Москву, я пошла в Мансуровский переулок на встречу с Евгением Багратионовичем Вахтанговым, с которым уже была знакома по Харькову, где он прочел несколько лекций для группы молодежи, мечтавшей о театре.
Войдя в комнату, я увидела рядом с Вахтанговым человека с огромными глазами и буйной шевелюрой.
Мне показалось, что он высокого роста (потом, когда он встал, оказалось, что это совсем не так). Правая рука его все время была в движении. Он как бы схватывал в объятия четырех пальцев большой палец, который тут же вырывался из них. Казалось, что он хочет писать, но сдерживает себя.
Позже я узнала, что это был молодой начинающий поэт, студиец Мансуровской студии Павел Григорьевич Антокольский.
...На одной из полок моего книжного шкафа стоят все книги, написанные Павлом Григорьевичем Антокольским. Все до единой. На каждой из них - нежные надписи, запечатлевающие нашу многолетнюю, ничем не омраченную дружбу. Вот одна из этих надписей: "Милому другу Маше Синельниковой - еше один кусок той же сильно растянувшейся жи'жи, с той же нежностью, что и тридцать, и сорок лет назад. Павел. 1970".
Сколько таких "кусков" было за пятьдесят восемь лет нашей дружбы!
Вот одна из самых дорогих моих реликвий. К моему шестидесятилетию П. Г. А. подарил мне переплетенное им самим в красную обложку, специально написанное к этой дате стихотворение:

О, как я помню, как я помню
Тот юношеский день -
Передо мной на сцене темной
Твоя возникла тень.

Стройна, смугла, с горячим взглядом,
В лохмотьях огневых,
Она возникла где-то рядом,
Как возникает вихрь.

Рисунок роли, смутный образ.
Вошедший в жизнь и в быт.
Он был затвержен, был разобран,
И сыгран, и забыт.

Потом пошли другие роли.
Удачи и дела.
Тебя года не побороли.
Ты умницей была.

Ты той же умницей осталась,
Я вижу по всему,
А что такое значит старость,
И сам я не пойму!

И я тебе слагаю. Маша,
Хвалу не в юбилей.
Ты краше молодости, краше
Всех сыгранных ролей!

В 1920 году пришла я в студию Е. Б. Вахтангова, и с этого времени началась моя дружба С Павлом Григорьевичем Антокольским и с верной спутницей его жизни Зоей Константиновной Бажановой. Из всех людей, окружавших меня в студии, я очень скоро приметила и выделила тоненькую и изящную, как статуэтка, девушку со светлыми глазами. Они были разные: один - серый, другой - голубой. Девушка пришла к нам из студии Михаила Чехова.


Слева направо: М. Синельникова - Адельма, Б. Щукин - Тарталья, Ту-
манская - Турандот. Вверху В, Куза - Калаф. Внизу 3, Бажанова -
Зеляма. "Принцесса Турандот", 1923 г.


Я спросила: "Как вас зовут?" Она ответила: "Зоя". "А меня - Маруся",- представилась я. Мы с Зоей подружились сразу и на всю жизнь, а уже она познакомила меня затем с Павлом Григорьевичем. Это была дружба трепетная, бескорыстная, какая бывает у людей, служащих одному богу. Этим богом были для нас студия Вахтангова и его строгая и бережная передача нам системы Константина Сергеевича Станиславского.
Мансуровская студия... Стены обиты холстом, большая самодельная лампа из обтесанного куска дерева под желтым абажуром... Голод, холод... Одевались кое-как. Павлик ходил в домотканых штанах в голубую полоску. Но нас не волновало, кто как одет, не этим мы жили. Мы жили, театром, творчеством. Бывало, мы ждали Евгения Багратио-новича до 3-4 часов ночи и, когда он приходил, репетировали до утра.


3. К. Бажановэ в роли Цанни.



Студия переезжала тогда из Мансуровского переулка на Арбат. Все мы были заняты только этим. У каждого было свое дело: один выжигал цифры на стульях для зрительного зала, другой сшивал белую байку для обивки стен, и эта общая работа еще теснее сплачивала нас, студийцев.
Очень скоро мы стали замечать, что Зоя и Павлик неравнодушны друг к другу. То Зоя вбегала в комнату, полную народа, и, не различая лиц (она была близорука), наугад звала: "Павлик!" То Павлик врывался в так называемую комнату молчания (была у нас такая комната, где мы могли сосредоточиться, обдумать этюд) с криком: "А Зоя здесь?" Стало ясно, что это не дружба, а любовь.-Вскоре Павлик и Зоя соединили свои судьбы. Зоя на всю жизнь стала верной помощницей и другом Павлика, его второй половиной. Я всегда воспринимала их как нечто единое.
Много лет спустя Зоя признавалась мне: "Если бы ты знала, как трудно быть женой поэта!" Зоя была как бы трезвой половиной высокоодаренной, темпераментной, увлекающейся натуры Антокольского, она умело оберегала его, не посягая ни на его индивидуальность, ни на его потребности, умело направляла его на верный путь, когда ему случалось в чем-нибудь оступиться. Одна она сумела вернуть его к творчеству, когда ему пришлось пережить страшную трагедию - гибель на фронте его сына Вовы.
У Антокольских был очень добрый дом, и сами они были людьми необычайной доброты. Во время Великой Отечественной войны их квартира стала пристанищем для всех бездомных друзей. Их дом так и называли: "Дом друзей". Войдешь к ним - на полу еще не убрана постель, значит, и на этот раз кто-то ночевал. Бывало, Зоя звонит по телефону: "Маша, приходи, посмотри, какой худой стал Коля Тихонов". Николай Семенович Тихонов тогда только что приехал в Москву из осажденного Ленинграда.
Мы жили в одном доме, но в разных подъездах. В годы войны мы соединили наши хозяйства, потому что их работница Варвара Васильевна - знаменитая Варвара, которую знали все их друзья,- уехала в деревню.
Осенью 1941 года вдруг прибежал взволнованный Павлик: "Маша, Вова приехал!" Вова уезжал тогда в военное училище в Среднюю Азию и зашел попрощаться. У меня на балконе оставалось еще несколько цветочков. Я собрала их и перед прощальным обедом поставила их в рюмочку около прибора Вовы. Когда Вова погиб, Павлик не раз вспоминал эти цветочки.
...Стою у полки с книгами П. Г. А. и вспоминаю: война, эвакуация. Наш театр направляется в Омск. В том же эшелоне едут писатели. В Казани прощаемся. Вышли на перрон и Зоя с Павликом. Каждый из нас старался держаться бодро, сохранять веру в будущее. Не думала я тогда, что в Омске вскоре получу от Зои письмо с известием о том, что Вова погиб...
Антокольские были для меня родными людьми. Всю жизнь Павлик был мне как брат, как добрый, заботливый брат. Доброта была его главной чертой. Если у меня что-нибудь случится - то ли меня повезут на операцию, то ли заболеет моя дочь Катюша, кто первый прибежит и поможет? Конечно, Павлик и Зоя!
Павел Григорьевич был необыкновенным человеком. Прежде всего он был замечательный поэт. Но он был и художником, прекрасно рисовал, и незаурядным режиссером с необычайной фантазией, которая легко увлекала его в самые разные времена и эпохи. В Театре Вахтангова он поставил несколько пьес, участвовал в постановке спектаклей других режиссеров ("Турандот", "Много шуму из ничего", "Марион Делорм") как сорежиссер, находя яркие и интересные мизансцены, пробуждая фантазию участников спектакля - как режиссеров, так и исполнителей. В Театре Вахтангова ему порой не удавалось проявить весь свой темперамент режиссера, и он взял на себя руководство народным театром в городе Горьком. Одно время и я работала в этом театре вместе с ним и с Зоей. Потом вынуждена была отойти от них, так как была занята в своем театре. Но я очень жалела об этом, потому что работа в народном театре меня тоже увлекала: своим необузданным темпераментом и поистине неукротимой фантазией Павлик буквально зажигал весь коллектив. Когда он репетировал, покоя не было никому. Порой у него рождались столь необычные творческие идеи, что они казались просто невыполнимыми. Но в конце концов все, чего он добивался, осуществлялось.
П. Г. А. обладал большим чувством юмора. Это нередко отражалось в надписях, которые он делал на подаренных мне книгах.
В 1958 году у нас в доме строили лифт. Я имела отношение к этому строительству, которое шло очень медленно. Павел Григорьевич подарил мне свой сборник "Стихи и поэмы" с такой надписью: "Машеньке Синельниковой с жаждой застрять в нашем будущем лифте на всю ночь". И на другой стороне листа:

Будь спокойна, моя дорогая!
Не застрянем мы в лифте, поверь!
Эти пошлости я отвергаю,
Ты - актриса,
я тоже не зверь.

А вот другая надпись: "Машеньке Синельниковой с верной, вечной... (на старости лет я забыл, как называется эта эмоция...) Павел. 8 февраля 60 года".
Наша дружба, как я уже сказала, длилась около шести десяти лет. Первой ушла Зоя Константиновна. В 1978 году не стало и Павла Григорьевича. Когда он заболел, я каждый день приходила к нему, сидела возле, пока он не засыпал.
Утром мне позвонили и сказали, что ему совсем плохо. Прибежав, я увидела его полузакрытые глаза, услышала трудное дыхание и поняла, что это - конец. Павел Григорьевич дышал очень редко, все реже и реже. Я почему-то стала считать его вздохи. Последним стал седьмой. Я прикрыла ему глаза и простилась с ним.
...Стою у полки с книгами Антокольского, листаю их, читаю знакомые строки, и для меня вновь оживают мои дорогие незабвенные друзья...

1982