ПАХРА КАК СРЕДСТВО ВОСПИТАНИЯ И

СРЕДА ОБИТАНИЯ СВОБОДНОГО ДУХА

МОЛОДОГО ПОКОЛЕНИЯ

НАЧАЛА 60-х ГОДОВ ХХ СТОЛЕТИЯ

Дмитрий Симуков

Опыт критического анализа

Пролог. "Две большие разницы"

Дети Пахры конца 50-х – начала 60-х годов

Как я уже сказал, мои первые летние каникулы на нашей даче на Пахре пришлись на 1958 год. О компании думать не пришлось, все устроилось наилучшим образом: родители пригласили пожить у нас своих давнишних друзей –– писателя Ефима Дороша с женой и детьми. Поскольку наши папы дружили еще с конца 20-х годов, мамы были подружками еще со школы, и обе пары поженились в один день, мы, их "общие" дети, естественно, были почти как родные братья и сестры. С их дочерью, Наташкой, мы были почти погодками, правда, младшая – Ариша – была еще мала, но минимальный круг общения для меня (и для них) был обеспечен.

Но в августе Дороши уехали, а я стал задумываться: с кем же я буду дружить на Пахре в следующий год?

 

Лето 1959 года выдалось на редкость дождливым. А когда дождь льет все время, то за участок не выйдешь без резиновых сапог. Но и в них потонуть можно в раскисшей глине. И вообще, когда тебе тринадцать лет и вокруг тебя нет друзей, да еще этот нескончаемый дождь, настроение на полном нуле. Пришлось переключаться на чтение.

Читал запойно, много, поскольку телевизор из педагогических соображений родители не покупали. И, оказывается, это было ко благу. Я до сих пор радуюсь, что ни минутки даром не терял: постепенно количество прочитанных книг множилось, они воспитывали вкус, расширяли кругозор. Первое знакомство с творчеством братьев Стругацких –– оттуда, из "того" дождливого лета. Но общаться со сверстниками все равно хотелось безумно.

Призрачную надежду вселила чета Кеменовых, не так давно купивших участок писательницы Любови Кабо, что граничил с нашим. У них был сын Андрей, старше меня года на два, и я очень хотел с ним подружиться. Его младший брат Лешка мною в расчет не принимался –– совсем еще шкет.

Знакомство с соседями папа решил закрепить маленьким фуршетом с коньяком под "кроной" тонюсенького дубка у нас на участке. Концом встречи он был несколько обескуражен. "Понимаешь, –– поделился папа со мной своими впечатлениями, –– Владимир Семенович был вроде рад знакомству, но при прощании, "на юморе", заметил: –– "Вы уж не обессудьте, если мои парни в ваш сад за клубникой или яблоками залезут…". Для меня, как и для папы, такая позиция, да еще в устах Постпреда СССР при ЮНЕСКО (в середине 60-х он станет вице-президентом Академии художеств СССР), прозвучала дико.

 

Еще до официального знакомства наших родителей с Андреем Кеменовым я уже один раз пересекался. Мы случайно разговорились, он тоже никого из сверстников в поселке не знал. Я увлек его идеей постройки вигвама по примеру героев "Маленьких дикарей" Сетона-Томпсона (Папа, папа… я как-то не успел тебе сказать, что по мере сил пытался использовать в жизни опыт, почерпнутый из этой книги). Мы даже начали сооружать каркас вигвама за нашими участками и покрывать его, за неимением бизоньих шкур, рубероидом, но вскоре Андрей нашел себе компанию ребят постарше: Андрея Миронова, Володю Долинского, Сашу Кармена, Иру Жимерину В детстве разница в возрасте в два года — колоссальная пропасть, которую редко удается преодолеть.

Я приуныл: ну, не общаться же мне с Лешкой Кеменовым, пребывающим в возрасте каких-то своих жалких десяти лет!

Я знал, что у Дыховичных есть сын Иван, на год младше меня, но он тянулся к той компании ребят постарше, сумев занять там свою нишу, и не стремился общаться с кем-то еще. Свой круг друзей был и у Жени Фрадкиной, с которой мы случайно разговорились о прочитанных книгах.

И когда вдруг прекратились дожди, и засияло солнце… Но расскажу об этом подробнее.

Родители всегда и с оправданным беспокойством относятся к любому водоему в окрестностях: дополнительный риск для детей, особенно не умеющих плавать. Я не умел, и поэтому на речку меня должен был сопровождать кто-то из взрослых — во избежание.

О, эти полные унижения минуты, когда, упиваясь купанием, ты слышишь с берега: "Ми-и-тя! Вылезай! Хватит уже! Сколько можно! Больше с тобой на речку не пойду!" В тот момент, полагаю, от критической массы негативных чувств по отношению к твоему сопровождающему может сломаться даже счетчик Гейгера.

В тот самый день, который положил начало моей совершенно новой пахринской жизни, меня сопровождал на пляж папа, всю жизнь отличавшийся определенным "либерализмом" в вопросах воспитания — вспомнить хотя бы историю со спичками. Пока я восторгался полным слиянием с водной стихией, он сидел на песке и читал какую-то книгу, изредка поглядывая на свое чадо. Именно здесь, в воде, я случайно и познакомился с мальчишкой, барахтавшимся рядом. Его звали Павлом. В разговоре выяснилось, что ему тоже тринадцать, что он любит читать, рисует и тоже живет в нашем поселке. Договорились встретиться вечером. У меня затрепетала робкая надежда, что моему тоскливому одиночеству наступит конец.

Дома папа сказал маме: "Кажется, Мите не придется больше изнывать от скуки. Мы познакомились на пляже с мальчиком его возраста и таким же полненьким". Да, в то время я был несколько толстоват.

Так я познакомился с Павлом Липатовым, сыном рано ушедшего писателя Бориса Липатова. Жил он в нашем поселке с матерью, Татьяной Карловной, и отчимом, писателем и бывшим военным корреспондентом Евгением Захаровичем Воробьевым, автором известного романа "Высота", по которому был снят фильм.

Дача у Воробьевых была уже полностью обустроена. Пашка занимал собственную небольшую комнату, в которой он непрерывно что-то рисовал, лепил из пластилина, клеил, строгал, писал. Выяснилось, что его страстью была военная тема: от техники до костюма всех веков и народов. Я поражался, как из какой-то дребедени, мусора в руках у Павла вдруг рождалась точная копия американского танка "Шерман", или немецкого "Тигра", или нашей "Катюши". Ну, так и просится здесь фраза Ахматовой, ставшая расхожей: "Когда б вы знали, из какого сора…"

Пашкины рисунки с изображением невиданных космических кораблей (тоже влияние Стругацких), военной техники с мельчайшими деталями, солдат и офицеров в мундирах различных армий мира с дотошно вырисованными шевронами, лычками, аксельбантами и эполетами — завораживали. А еще Павел делал собственные сборники песен. Он вырезал слова и ноты откуда только мог, или записывал услышанное и вклеивал все это в большие толстые тетради в клеенчатой обложке, которые потом художественно оформлял.

Мы быстро нашли общий язык: Стругацкие. Пройдет еще немного времени, и мы как Библию будем читать с моим самым близким другом "Попытку к бегству", "Трудно быть богом", "Понедельник начинается в субботу" и другие их выдающиеся книги. До сих пор поражаюсь, как ухитрились эти писатели под видом "научной фантастики" обойти со своими идеями цензуру тех времен. Наверное, здесь сказалось то, что этот запретительный орган относился к фантастике снисходительно, как к одному из направлений детской литературы, к тому же описывавшей какое-то отдаленное будущее. И проглядели партийные идеологи, что благодаря Стругацким в сознание многих молодых людей моего поколения закладывалась стойкая нетерпимость к любому виду политического, религиозного или националистического мракобесия, прародителей фашизма и тоталитаризма. Это в полной мере относилось и ко мне и Павлу.

"После серых всегда приходят черные". К сожалению, этот постулат Стругацких актуален и в наши дни.

Сегодня, почти полвека спустя, я понимаю, что мы успели стать самыми младшими из поколения "шестидесятников", чем гордимся, что бы там ни говорили иные борзописцы о том времени.

 

Павел познакомил меня со своим сводным братом Сергеем Воробьевым, сыном Евгения Захаровича от первого брака. Еще у Воробьевых была общая дочь, Катя. Ну, как тут не вспомнить известную шутку: муж кричит жене: "Иди скорей, твои-мои наших бьют!"

Сергей, по дачному прозвищу "Воробьянинов", был парнем с острым языком, начитанным, умевшим спорить до самозабвения. Он прекрасно танцевал "твист", что по тем временам считалось высшим шиком. С Сергеем я тоже подружился, хотя поначалу мне было с ним и не так комфортно, как с Пашкой.

Далее оказалось, что в нашей Пахре пруд-пруди интересных людей моего же возраста: Игорь Андреев, сын заместителя главного редактора журнала "Октябрь", Леша Сикорский — сын поэта Вадима Сикорского и внук знаменитых поэтов-переводчиков Самуила Борисовича Болотина и Татьяны Сергеевны Сикорской. Это они внесли свой особый "боевой" вклад в разгром фашизма. В их блистательном переводе "русскими" стали практически все песни наших англо-американских союзников времен войны. Кто из старшего поколения не помнит "Зашел я в чудный кабачок", "Типперери" и, конечно же, вечную песню бомбардировщиков — "Мы летим, ковыляя, во мгле…". Ее знает и вовсю распевает и нынешнее поколение молодежи.

Спустя годы Алексей рассказал мне маленький эпизод из жизни своей бабушки. Дело было в начале 50-х. Среди прочих песен, которые Татьяна Сергеевна просматривала для возможного перевода на русский язык, ей попалась задорная чешская полечка: "То ли лу-ко-вичка, то ли реп-ка,//То ль за-бы-ла, то ли любит креп-ко…". Но в жесткие рамки русского стихотворного размера никак не хотел укладываться чешский музыкальный переменный метр. Тут нужно было заставить бежать в единой упряжке, вопреки Пушкину, русского "коня" и трепетную чешскую "лань" . Поэтому даже такая опытнейшая поэтесса мучалась в попытках найти тот самый единственный и лучший вариант перевода.

В самый напряженный момент творческих поисков у Татьяны Сергеевны случился приступ аппендицита, и ее увезли в больницу на операцию. До сих пор непонятно, как это могло случиться, но только лекарство для местной анестезии оказалось некачественным, а операция уже началась, и откладывать ее было невозможно. В тот момент поэтесса совершает, на мой взгляд, личный человеческий и профессиональный подвиг. Она, чтобы отвлечься от нестерпимой боли, начинает вновь и вновь прокручивать в голове варианты перевода "Луковички", ищет тот самый точный и лучший. И к концу операции находит его! Редкой силы мужество.

 

У нас вскоре образовалась мощная компания, связанная одними и теми же интересами, возрастом, прочитанными книгами. Даже юный Лешка Кеменов, награжденный прозвищем "Буратино" за писклявый голосок и остренький носик, тоже нашел в ней свое место. К компании тянулся и младший брат Лешки Сикорского Алик. В свое время он войдет в историю отечественной попмузыки не только благодаря обезьяне Марсику. А в то время он, как и мы все, тоже увлекается музыкой, и особенно –– Битлами.

Годами позже Алику довелось быть неким мостиком, связавшим на полчаса две великие музыкальные культуры: Битловскую и американскую. Дело в том, что Самуил Борисович и Татьяна Сергеевна были хорошо знакомы с самим Питом Сигером, поскольку перевели на русский язык многие его песни. Для нынешнего поколения поясняю, что Сигер был знаменем песенного движения Америки в 60-е годы. Он написал многие песни протеста, в частности, против войны США во Вьетнаме, против "стандартизации" американского образа жизни (сейчас бы сказали –– всеобщей "глобализации"), которые распевала молодежь по всему миру. Он же основал журнал "Запевай!" (" Sing Out !"), снискавший в Штатах огромную популярность. Надо ли говорить, что Сигер блистательно играл и на гитаре и на банджо.

В один из своих приездов в Москву Пит Сигер был приглашен на первый канал телевидения для небольшого интервью. Поприветствовав советских телезрителей, Пит сказал следующее (я, боготворивший Сигера, дословно записал его слова, постаравшись передать и манеру его произношения):

— "Пер-вод стиков оушен труднойе дело. Но я рад, что советские первот-чики Болотин и Сикорская так удачно первели несколко мерканских песен, что ик можно петь по-русски", — закончил он свое приветствие.

После телевидения Сигер решил навестить своих добрых московских друзей. Естественно, дома у них он устроил импровизированный концерт, на котором, помимо Самуила Борисовича и Татьяны Сергеевны, присутствовал один Алик: его старший брат Лешка в то время служил в армии. После того, как Пит закончил петь, Алик попросил у него гитару и стал показывать наиболее типичные битловские обороты, которые его поразили. Пит с удовольствием внимал юному музыканту, который, к тому же, довольно бегло шпарил на английском.

Справедливости ради надо сказать, что такая музыкальная напористость и быстрая реакция Алика Сикорского позже снискали известность и ему в ансамбле "Атланты", создателем и руководителем которого он стал. Тогда же и произошла еще одна знаменательная встреча Алика, но уже с будущей легендой российского рока. Дело в том, что под влиянием все тех же Битлз юный восьмиклассник Андрюша Макаревич с друзьями создали ансамбль "The Kids" ("Дети"). А в конце декабря 1969 года на новогоднем вечере в 19-й спецшколе выступала группа Алика Сикорского. Впрочем, предоставляю слово самому Андрею Макаревичу:

"<…> Внезапно подошел Сикорский <…> Узнав, что у нас нет бас-гитары, он страшно удивился и сказал: "Без баса, ребята, у вас ничего не выйдет. Ну ладно, повернись ко мне грифом, я подыграю". Я согнулся под тяжестью "Фрамуса" . Сам Сикорский подыгрывал мне на бас-гитаре!

<…> Образ его в моей душе и до сих пор занимает одно из самых светлых мест: не дай он нам сыграть тогда, в шестьдесят девятом, что бы с нами было?"

И ведь действительно, что?

А Алик и сегодня руководит ансамблем "Старая гвардия" и поет в нем, вызывая ностальгические слезы у "гвардейцев"–поклонников зажигательного рок-н-ролла.

 

Мои новые друзья относились ко мне с некоторой долей иронии. Дело в том, что именно в 1959 году, то есть в тринадцать лет, я принял твердое решение поступать в ин'яз и сделать английский язык своей профессией. Родители долго пытались объяснить, что к иностранному языку хорошо бы присовокупить что-то еще, что он лишь приложение, но мне казалось, что английский язык и так самодостаточен. Кроме того, я просто бредил Англией, ее историей, культурой, ее незыблемыми традициями.

И вот я постановил сам себе каждое лето ежедневно заниматься часа по два английским. Впервые увидев меня, закопавшегося в учебниках, словарях и пьесах Оскара Уайльда, приятели осторожно поинтересовались, не готовится ли их друг к переэкзаменовке, что, по их разумению, было делом вполне объяснимым. Когда же выяснилось, что я сижу и занимаюсь абсолютно добровольно, не из-под родительской палки, что мне это нравится, и что ради своего английского я готов отказаться от многих дачных соблазнов, они тихо удалились. И, подозреваю, долго еще крутили пальцем у виска. С той поры друзья добродушно подтрунивали надо мной, называя "англоманом".

Однажды моя страсть к языку выручила меня в весьма неприятной жизненной ситуации. Один парень из соседнего, "госстроевского" как мы его называли, поселка, который водил знакомство с нашей компанией, подрался с парнем с троицкой фабрики. Непосредственную причину драки мы не знали, но что от фабричных можно ожидать чего угодно — было известно всем. К несчастью тот, "госстроевский", с дуру достал перочинный нож и поцарапал "фабричного". После этого печального инцидента "классовая" ненависть "фабричных" достигла своего апогея. "Госстроевских", а заодно и нас, "писательских", "фабричные" пытались отлавливать поодиночке, чтобы отомстить. В то время наша компания старалась держаться гурьбой.

Как-то раз после окончания вечернего киносеанса в клубе профилактория мы вышли и увидели группу из 10-15 фабричных, стоящих на нашем пути. Мои друзья, движимые естественным инстинктом самосохранения, порскнули в разные стороны. Мне же деваться было некуда –– бегать я не мог. Оставшись в одиночестве и свято веря, как будущий лингвист, во всемогущество Слова, я пошел прямо на фабричных. Многих из них я знал по встречам на пляже.

Предложив мрачной группе закурить и выиграв тем самым первые несколько секунд, я обратился к одному из парней, полному придурку. Он именно таким и был, пытаясь "танцевать" на пляже твист. Выглядел при этом он смешно, убого и жалко, хотя ему, наверное, казалось, что именно так танцуют этот модный танец "на Западе". И вот, глядя в глаза этому парню, я заметил, что давно собирался ему сказать, что твист он "рвет" здорово, но дело несколько портит то, что при этом он пытается выкрикивать какие-то слова на "английском", произнося их неправильно. А я могу ему помочь и научить произносить слова правильно, потому что всерьез занимаюсь английским.

Группа слушала меня внимательно. Парень что-то сказал в ответ. Подымив с фабричными еще немного, я распрощался и пошел домой. Меня никто не преследовал.

На следующее утро к нам на дачу зашел Лешка Сикорский. Поскольку я еще почивал, он стал расспрашивать маму, как я накануне добрался домой, и все ли со мной в порядке. Мама, несколько удивившись подобным расспросам, сказала, что все вроде в порядке, и пошла меня будить.

Я спустился вниз из мансарды, где спал, а Сикорский вдруг начал ходить вокруг меня и пристально вглядываться в мое лицо. И тут все выяснилось. Наша компания решила, что после встречи с фабричными пришел мой конец, и мое растерзанное тело уже давно в больнице, если не в реанимации, а то и в морге. Алексей был послан на разведку для выяснения всех обстоятельств.

С той поры я еще больше уверовал в Слово, с помощью которого можно обеспечить себе победу, даже в такой, казалось бы, гиблой ситуации.

Годы спустя один мой знакомый, профессиональный актер, поведал леденящую душу историю, которая в чем-то схожа с моей встречей с "фабричными". Это было под Екатеринбургом (тогдашний Свердловск). Накатавшись вдоволь на лыжах, он возвращался домой и уже вышел на опушку леса, как путь ему преградила стая одичавших собак. Подобно криминальному сообществу, в ней соблюдалась четкая иерархия, это мой приятель понял сразу. Маленькие "шестерки", истерически визжа и лая, делали вид, что вот-вот набросятся на человека. Мощные псы, сгрудившиеся в середине стаи, хранили угрюмое молчание, изредка прерываемое глухим рычанием, если тот делал хоть малейшее движение. Стая явно ждала, что у ее пленника сдадут нервы, и он что-то предпримет, и тогда…

Ситуация была безвыходной, просто смертельно опасной. И вот по какому-то наитию свыше мой приятель начал… читать стихи. Он читал их спокойно, не "по-актерски", как привык делать это на сцене. Голос его звучал размеренно и монотонно. Стая обратилась в слух: визг и рычание постепенно прекратились. –– "И тут я почувствовал, –– продолжил мой приятель, –– что у нее как бы пропала изначальная цель –– растерзать меня. Спустя еще минут десять стая стала постепенной растворяться, смешиваясь с зимними тенями кустов и деревьев, и вскоре исчезла. Путь был свободен".

По-моему, эти два случая служат яркими примерами силы воздействия Слова не только на людей, но и на животных. И даже объединенных в стаи.

Тот август 1959 года, когда я обрел своих новых друзей, пролетел в одно мгновение. Но ядро нашей компании сохранилось и позволило "летнюю" дружбу распространить и на все остальные времена года. Мы часто собирались или у Павла в писательском доме на Аэропорте, или у меня на Маяковской. Я перезнакомился с друзьями Пашки по школе, с его сверстниками –– соседями по дому. Он — с моими. Круг новых и долгожданных друзей для меня расширился настолько, что в нем стали образовываться не связанные между собой более мелкие группки, в каждой из которых мне было интересно и, как мне казалось, я тоже был интересен для них.

 

Духовная наша близость с Павлом становилась все сильнее. При этом мы могли спорить по каким-то отдельным моментам, что-то в поведении друг друга нас не устраивало, но все это не нарушало нашего единства взглядов по каким-то более серьезным вопросам. Мы встречались по несколько раз на неделе, мы поверяли друг другу все свои сердечные переживания ранней юности, и каждый воспринимал их как свои собственные. Однажды мы с Пашкой пришли к заключению, что нам иногда нет необходимости даже разговаривать. Достаточно было заглянуть друг к другу в гости, перебирать в тишине книги на стеллажах, заниматься своими делами — рисованием, переводом, чтением. Главное быть в одном помещении, чтобы в любую секунду возобновить прерванную беседу после затянувшейся паузы.

На мой взгляд, это высшая форма дружбы.

 

Вскоре после того, как я написал эти воспоминания о своей любимой Пахре, о наших ребятах (это было летом 2006 года), ко мне зашел Павел и принес кое-какие фотографии нашей юности, которых у меня не было. А еще он протянул мне небольшой заклеенный конверт. Вместо сургучной печати на клапане красовалась буква "А", выведенная золотой краской, а под ней цифра — 67.

— Что это? — поинтересовался я.

— А это, старик, я написал что-то вроде характеристик ребятам из нашей компании еще в 1967 году, то есть без малого сорок лет назад. Тут и о тебе есть. Как видишь, конверт запечатан. С того времени никто его не вскрывал.

Я просто онемел. Получить такое послание "будущим поколениям"! Не могу не привести слово в слово то, что тогда написал обо мне мой друг:

"Д.[митрий] А.[лексеевич] С.[имуков] "Борода" [мое пахринское прозвище –– Д.С.].

•  Очень умен. Интеллектуал и интеллигент — аж противно порой.

•  Сангвиник. Добр, но иногда может невольно причинить зло.

•  Общителен, но с людьми зачастую неуживчив. Не всегда отдает себе отчет в своих действиях и их последствиях. Любитель пошутить, но чувство юмора имеет среднее. В дружбе очень надежен, друг преданный и настоящий.

•  Честен до мелочности. С человеком, которому доверяет, правдив и откровенен до конца. Скромен, но не без тщеславия. Весьма нравственный товарищ, но и согрешить не погнушается.

•  Упрям. Настойчив. Усидчив. Работоспособен. Расчетлив. Романтичен.

•  Мой лучший друг. Этим сказано все"

Я долго молча. Так вот, оказывается, каким я виделся моему пахринскому другу… Конечно, за "неуживчивого", "не без тщеславия" да еще со "средним" чувством юмора мой друг, даже спустя столько времени, мог бы и схлопотать –– я себя таковым отнюдь не считал и не считаю. Но что касается всего остального, очень надеюсь, что и сегодня я все так же соответствую большинству пунктов его характеристики.

 

Летом следующего, 1960 года, в нашем "ядре" продолжали идти, как в неком интеллектуальном котле, мощные реакции анализа и синтеза. Постоянным местом этого котла — спасибо Воробьевым — стало небольшое помещение (около шести квадратных метров) в сарае на их участке, названное нами "пещерой". Мы тогда еще ничего не слышали о Битлах, которые еще только в январе 1961 года начнут выступать в ливерпульском клубе "Пещера" ("Cavern"). Так что приоритет, хотя бы с временнoй точки зрения, нашей "Пещеры" перед их –– очевиден! Шутка.

В отличие от Ливерпуля, в нашей "Пещере" был колченогий стол, пара стульев, полуразвалившаяся тахта — и все. Стены мы украсили эффектными фото знаменитых киноактрис, вырезанными из польского журнала "Film" и "Ekran". На стене напротив двери во входящего целился из кольта ковбой во всем своем классическом одеянии и со шляпой-стетсоном на голове. Его в человеческий рост нарисовал Пашка. С другой стены с плаката, выпущенного Министерством сельского хозяйства, на человека пялился огромный черный бык на зеленом фоне. Хвост у него был изогнут в виде вопросительного знака. Подпись под плакатом гласила: "Корма заготовили?" Словом, интерьер для нашего духовного обиталища был создан.

У нас, как и в каждой молодежной компании, общение было похоже на мешанину из чего угодно. Тут был и просто треп, и обсуждение каких-то модных литературных новинок. От столкновения мнений наша "Пещера", бывало, сотрясалась не хуже Везувия. Эта гипербола тем более оправдана, что из двери сарая постоянно валил клубами сизый дым от сигарет. Каюсь, в то время было модным потягивать на "ковбойско-западный" манер только что появившиеся в продаже болгарские сигареты с фильтром. А когда наши скудные карманные средства (спасибо родителям!) не позволяли нам "роскошествовать", вскладчину покупалась пачка совершенно невозможных, горлодерных (хуже махорки) польских сигарет без фильтра "Sport", либо наш "Памир". Далее следовал такой ритуал: все затягивались по очереди одной сигаретой, и надо было держать ее вертикально, чтобы как можно дольше с нее не падал пепел. У кого он падал, тот свою очередь пропускал. Эта мода на курение позже самым печальным образом сказалась на здоровье многих из нас. Зато в малое наше оправдание должен сказать, что, в отличие от многих молодых людей нынешнего времени, мы были абсолютно незнакомы с наркотиками. Слышали о них, но никогда не стремились достать их и попробовать.

Мы, как губка, впитывали все, что касалось новинок литературы, кино, театра –– это же был профессиональный мир наших родителей.

Но особенно нас волновали последние публикации в журнале "Новый мир", новые книги, сборники стихов наших молодых поэтов, имена которых были тогда у всех на устах. Это была благодатная пора хрущевской "оттепели", когда вдруг оказалось, что нам невероятно интересно жить . Школа с ее комсомолом выводилась за скобки этой новой нашей жизни. В школе мы отбывали срок (учились, правда, хорошо), вынужденные играть в игру под названием "жизнь" по существовавшим советским правилам. Публично идти против тех правил нас не тянуло: мы были ошарашены случаем с Павлом. Он, выстояв длиннющую очередь на выставку американской графики (приезжала к нам в 1963 году), заговорил, как мог, по-английски с молоденькой стендисткой, интересуясь работой какого-то художника. Не успел Павел отойти от стенда, как его тут же взяли в "коробочку" двое неприметных "художников в штатском" (они же всегда неприметные ) и быстро втолкнули в какую-то комнату. Там Павлу учинили настоящий допрос: о чем он говорил с американкой, а, главное, с какой целью? Аргумент вроде того, что он — молодой художник, не произвел на них никакого впечатления. Нет, почему он заговорил? Почему стал общаться без согласования ? Вот такая тогда была всеобщая партийно-советско-гебистская установка, особенно в отношении молодежи: общаешься с иностранцами –– априори предаешь родину. А уж если общаешься на "ихем" языке, то предаешь в два раза быстрее. Это очень точно подметил в 1963 году Владлен Бахнов в своей известнейшей песенке-пародии "Ах, что за чудная земля, вокруг заливы Коктебля!", в которой, в частности, были такие слова: "Сегодня парень водку пьет, а завтра планы продает родного, бля, совейского завода. Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст. Свобода, бля, свобода, бля, свобода!"

С большим интересом мы восприняли публикацию в "Новом мире" рассказов Александра Солженицына "Один день Ивана Денисовича" и "Матренин двор" и долго ходили под впечатлением от воспоминаний узника сталинских лагерей генерала Горбатова и мемуаров Ильи Эренбурга. Мы немедленно впивались в эти книги, делали свои собственные выводы, естественно, приветствуя и разделяя позиции "Нового мира". А Игорь Андреев демонстративно превозносил линию журнала "Октябрь", в котором работал его отец, и редакция которого асфальтовым катком постоянно наезжала на новомирцев.

Наши споры, бывало, достигали такого накала, что как-то раз, когда словесные аргументы иссякли, Игорь схватил пневматическую винтовку и в бешенстве пальнул в стоявшую на подоконнике большую стеклянную банку. Та разлетелась на мелкие осколки, чуть не выбив глаз Пашке, и только по этой причине страсти поутихли. Молва той поры гласила, что даже редакционные шоферы "Нового мира" и "Октября", захваченные идейным противостоянием на своем "производственном" уровне, мстительно вывертывали ниппеля у колес машин редакции "противника".

Для современного читателя царившую в те времена в литературном мире атмосферу может прояснить письмо Михаила Ильича Ромма. Наш любимый режиссер, создатель, в частности, знаменитого фильма–предупреждения "Обыкновенный фашизм", написал его в январе-феврале 1963 года секретарю ЦК КПСС по идеологии Ильичеву:

"Я считал и считаю, своим долгом советского гражданина и художника бороться с остатками и пережитками культа личности [Сталина]…. Я не предлагал уничтожить Кочетова, Софронова и Грибачева. Наоборот, пусть пишут. Но линия их, широко известная, прочно укоренившаяся в критическом отделе "Октября" и в газете "Литература и жизнь", — эта линия культовая, чем бы она ни прикрывалась" .

За литературными схватками стояли куда более серьезные вещи: страна усилиями ее партийных руководителей неспешно разворачивалась, как неуклюжий дредноут, чтобы лечь на старый курс.

В 1961 году Евгений Евтушенко опубликовал поэму "Бабий Яр". Хорошо помню тот шок, который я и мои сверстники испытали, узнав о страшной трагедии, произошедшей в этом местечке на северной окраине Киева 29 и 30 сентября 19 41 года. Гитлеровцы тогда приступили к массовым расстрелам евреев, педантично устраивая эти "акции" по вторниками и субботам. За два года было расстреляно более ста тысяч человек. Но наш шок усугублялся еще омерзительным явлением, с которым мы, шестнадцатилетние, столкнулись в своей стране впервые — антисемитизмом в центральных газетах под прикрытием "искажения исторической правды". Дескать, что все только о евреях. Там убивали людей и других национальностей! Да, это так, но евреев фашисты истребляли целенаправленно, как в свое время китайцы — воробьев.

Мы, воспринимавшие любую национальность исключительно через ее культуру, почувствовали себя оскорбленными ЛИЧНО. А уж когда мы узнали, что рискнувший опубликовать "Бабий Яр" главный редактор "Литературной газеты" Валерий Косолапов был снят со своего поста, стало ясно — над нашей страной сгущаются очередные сумерки. С той поры моим девизом, как и девизом людей, близких мне по духу, являются евтушенковские строки:

 

"Еврейской крови нет в крови моей.

Но ненавистен злобой заскорузлой

Я всем антисемитам, как еврей,

И потому — я настоящий русский!"

 

В октябре 1962 года в газете "Правда" появилось другое стихотворение Евтушенко "Наследники Сталина". Только-только завершился XXII съезд КПСС, после которого Сталина вынесли из Мавзолея. И вновь поэт ударил во все колокола ("Поэт в России больше, чем поэт…) –– не допустить повторения ужасов сталинизма. Для нас это стихотворение стало политическим вектором.

 

"…Мне чудится ––

будто поставлен в гробу телефон.

Кому-то опять

сообщает свои указания Сталин.

Куда еще тянется провод из гроба того?

Нет, Сталин не умер.

Считает он смерть поправимостью.

Мы вынесли

из Мавзолея

его,

но как из наследников Сталина

Сталина вынести?"

 

Мы использовали любую возможность, чтобы пробраться в Центральный дом литераторов или Дом кино на "закрытый" просмотр какого-нибудь зарубежного фильма. Или мчались на край Москвы в какой-нибудь клуб или дом культуры на фильм, шедший не первым экраном. Была такая практика у партийных идеологов: фильм, о котором говорили и писали, зачастую показывался в самых захолустных киношках и только по нескольку сеансов, чтобы его увидело как можно меньше зрителей.

Мы жадно всматривались в иную режиссуру, иную игру актеров, иное мировосприятие . Особую радость нам приносили московские международные кинофестивали, ставшие тогда настоящими событиями в культурной жизни, окном в мир иной. На эти фестивали мы бегали поочередно с своими родителями по одному абонементу, который после многочасовых очередей удавалось достать в Доме кино. Завораживающие имена актеров Марчелло Мастроянни. Софи Лорен, режиссеров Лукино Висконти, Федерико Феллини и десятков других актеров и режиссеров мирового уровня из Италии, Франции, Америки и других стран постоянно заставляли сопереживать, думать и понимать настоящее искусство.

Не утихали дискуссии о том, насколько точно Одри Хепберн передала образ Наташи Ростовой в фильме "Война и мир" американского режиссера Кинга Видора. Над фильмом "Римские каникулы", где Одри играет вместе с Грегори Пеком, я рыдал самым настоящим образом. Тема невозможности соединения двух любящих сердец была в то время созвучна моим собственным переживаниям: девочке, в которую я был безнадежно влюблен в школе, мои чувства оказались не нужны. Некоторое успокоение внес папа, сказав, что в фильме дан тонкий намек на историю сестры королевы Англии Елизаветы II, принцессы Маргарет, которая вышла замуж за лорда Сноудена, оказавшегося прекрасным фотографом. –– "Ну, хоть у них все окончилось хорошо", –– думал я, печально вздыхая.

Но мы гонялись не только за "иностранным". Колоссальное впечатления на нас произвели фильмы режиссеров Андрея Тарковского — "Иваново детство", Михаила Калика — "Человек идет за солнцем" с вечной музыкой Микаэла Таривердиева, "Живые и мертвые" Александра Столпера по роману Симонова. А с каким восторгом мы встретили "Заставу Ильича" Марлена Хуциева! Это уже был фильм как бы о нас, но повзрослевших лет на пять – шесть.

С фильмами, которые не удавалось увидеть, мы знакомились по сценариям, даже по разгромным рецензиям в наших газетах, или просто по пересказам близких. Например, папа, вернувшись из Дома кино с просмотра фильма Хичкока "Психо" (так в то время назывался этот фильм), подробно пересказал мне его сюжет. После этого, когда мне приходилось оставаться дому одному, принимая вечерний душ и зажмурив глаза, чтобы в них не попало мыло, я испытывал просто животный страх, от которого у меня по всему телу бежали страшные мурашки. Я буквально физически ощущал приближение сумасшедшего маньяка с огромным ножом в руках, чтобы убить меня . Вот она, волшебная сила искусства.

Революцию в наших мальчишеских умах произвел фильм "Великолепная семерка" с блистательными Юлом Бриннером, Стивом МакКуином и Хорстом Бухольцем. Для нас это было открытием новой планеты по имени "вестерн". Естественно, благородные "хорошие парни" надолго стали нашими кумирами. Мы обвешивали себя самодельными деревянными кольтами, сделанными по эскизам Павла, ходили чуть лениво, вразвалочку, дрожали от восторга, если кому-нибудь из-за границы привозили такую же "пушку", да еще сверкающую никелем и оглушительно стреляющую капсюлями.

Мы даже начали съемку собственного игрового фильма на нашей пахринской Десне в ее лесной излучине, поскольку я был единственным обладателем самой дешевенькой любительской кинокамеры "Спорт" (хоть и дешевенькая, но она стоила целых 25 рублей — почти четверть месячного оклада инженера!). Готовились к съемкам серьезно –– с гримом, реквизитом, элементами ковбойского костюма, с "кольтами" и пневматическими винтовками. С тех времен у меня осталось несколько самых первых кинокадров, в которых бравого ковбоя из засады убивают "нехорошие парни". Смертельно раненого героя блестяще сыграл Игорь Андреев. У него вообще видны были задатки хорошего актера.

Сохранились кадры и другого "фильма", снятого в 1963 году. Там Пашка Липатов после неистового фехтования на рапирах со своим противником, переваливается через перила нашего ажурного серебряного мостика на территории санатория и плюхается в одежде в воду, подняв фонтаны брызг. Полагаю, лягушки были весьма этим недовольны. Кинематографический "подвиг" Павла принес ему заслуженную славу лучшего комедийного актера Пахры. Жаль только, в Каннах тогда об этом ничего не знали.

Постоянным режиссером и оператором кинокомпании "Пахрамаунт Пикчерз", как окрестил ее Павел, был я. Для достижения киноэффектов и демонстрации операторского искусства съемки велись и с берега, и с лодки, на веслах которой сидел наш "Буратино" Леша Кеменов. Трансфокатора у моего "Спорта" и в помине не было, так что эффектные "наезды и отъезды" камеры осуществлялись и помощью "наплытия и отплытия" лодки. Спасибо Лешке… Ныне, переведенные на DVD , эти кадры являются драгоценным свидетельством нашей пахринской молодости, тем более, что многих из "действовавших лиц" тех фильмов уже нет в живых.

 

Музыкой в нашей компании заведовал Алексей Сикорский. Я не знаю другого человека, который был бы так фанатично увлечен джазом и рок-н-роллом. Лешка все время отбивал ритм и что-то напевал. Музыка была его внутренним "я": она переполняла его, переливалась через край, стремясь заполонить окружающий мир. Сикорский даже купил себе барабан со щетками и уже вполне профессионально шуршал ими под магнитофонные записи. Его музыкально-просветительская "школа" для друзей находилась на втором этаже их дачи. Верхом технического совершенства там был катушечный ламповый магнитофон "Гинтарас"с одной скоростью –– 19,5 см/сек. Его Алеша купил в шестнадцать лет на собственные деньги, заработанные летом в геологической партии, чем снискал наше немалое уважение.

С этим "Гинтарасом" произошла забавная история. Это я сейчас пишу –– "забавная", а тогда она больше походила на трагическую. Алешкина няня, тетя Маруся, вынянчившая его с самого раннего детства и жившая на даче на правах члена семьи, не выдержав однажды залихватской музыки, на полную катушку изрыгаемой магнитофоном, в сердцах выплеснула на него ведро помоев.

Воцарилась гробовая тишина. Во-первых, мы впали в нервный шок, а, во-вторых, умолк и магнитофон, в котором лопнула какая-то лампа. Все это длилось не более мгновения. Алексей с воплями "Няня, что ты наделала!!" ринулся к магнитофону и тут же стал копаться во чреве своей чудо-техники.

К счастью, все обошлось легким испугом: лопнула всего одна лампа. После ее замены мы вновь балдели под катушечную музыку старины "Гинтараса".

Достать тогда интересную музыкальную запись было сложно: магнитофоны были далеко не у всех. Но Сикорский открыл возможность делать записи полюбившихся нам мелодий на гибких пластинках из целлулоида в студии звуковых писем, что находилась тогда в начале улицы Горького рядом с кафе "Космос".

Студия эта официально записывала на пластинку голоса тех, кто желал послать "звуковое" письмо близким с собственной фотографией на этой же пластинке. Иногда по желанию заказчика его на пластинке помещалось изображение Кремля. А вот полуподпольно в студии записывали и модную музыку. Поскольку и танец "твист", и слово, его обозначающее, в СССР были под запретом, в официальном прейскуранте значилось –– "быстрый фокстрот". Ну, это нашим согражданам хорошо знакомо: если чего или кого у нас нет, то и проблемы нет. В данном случае не было слова "твист" — значит, его и не существовало. А пластинки –– были!

Подозреваю, что этот бизнес приносил руководству студии весьма приличные барыши и был предтечей нынешней рыночной экономики. Кстати, увидев, что Сикорский у них частый клиент и неплохо разбирается в звукозаписи, ему предложили там постоянную работу, благо имелась вакансия. На это "хлебное" место была масса претендентов. Алексей подумал сутки и отказался. –– "Понимаешь, –– позже говорил он мне, –– как представил я себе, что нужно будет каждый день ходить в студию, каждый день записывать рок-н-роллы не по вдохновению, а по принуждению, то я понял, что скоро свою любимую музыку возненавижу".

Постепенно обзаведшись с помощью родителей магнитофонами, мы все так же шли на поклон к Сикорскому. Будучи очень добрым и бескорыстным человеком, Алеша никогда нам не отказывал в переписи каких-то модных новинок.

Не без влияния Алексея Сикорского я все больше начал прислушиваться к классическому "свинговому" джазу, находя в нем гармонии, приводившие меня в состояние полурелигиозного экстаза (не путать с "экстази"!). Из "живого" знакомства с исполнительским мастерством великих джазменов прошлого века в памяти на всю жизнь остались концерты Бенни Гудмена в Москве в 1962 году, Рэя Чарльза в Праге в 1983 году и выступление квартета Дейва Брубека в Москве в середине 80-х в Доме медицинских работников, где в то время располагался московский джаз-клуб, членом которого я имел честь состоять. Огромное впечатление на меня произвел также величайший джазовый пианист из Канады Оскар Питерсон, за пластинками которого я охотился по всему миру.

 

Революционный прорыв ливерпульской "четверки" к вершине мирового музыкального Олимпа, прозвучал для нас, пахринской молодежи, библейским призывом "идите и внемлите". И мы стали внимать "Битлам" с помощью очередного чуда-техники — небольшого транзисторного радиоприемника "Спидола" рижского завода ВЭФ. Как слово Божье ловили мы сквозь глушилки мелодическую новизну песен "Girl", "Hard Day's Night" и других шедевров. Могу сказать лишь, несколько изменив слова их песни "Земляничные поля": для меня "Битлз" — это навсегда.

 

Наша сплоченность, несколько вызывающий вид: цветастый платочек на шее, темные очки, джинсы (у кого настоящие, у кого польские), иногда белая нейлоновая сорочка (только-только появились на Западе!) с галстуком и замызганные китайские кеды давали пищу для разных пересудов местных обитателей. Этому "способствовала" и моя жиденькая бороденка, которую я отрастил в шестнадцать лет. Не все ведь читали в 1962 году "Звездный билет" Василия Аксенова, который вывел своих героев примерно в таком обличье. Более того, о нашей "Пещере" по поселку поползли малоприятные для нас слухи. Вопрос рассматривался даже на заседании правления нашего ДСК. Одна из бдительных мам, отпрыск которой не входил в нашу компанию, с придыханием сообщила, что в сарае у Воробьевых собираются мальчишки, что стены там увешаны изображением "голых женщин" и что все это необходимо немедленно пресечь, поскольку чревато.

По счастью истинное положение дел хорошо знала моя мама, которая и сказала, что никакого там "разврата" не висит, просто фотографии из польского киножурнала. А ребята хорошо дружат компанией и собираются все вместе, чтобы общаться, и хорошо, что они находятся под присмотром Воробьевых, а не шатаются неизвестно где. Аргумент был весомый, и больше вопросов в такой плоскости не возникало.

Но через некоторое время вне пределов поселка пополз очередной слух: дескать, у "писателей" теперь банда объявилась, а предводителем у них — ну, такой, в темных очках и с бородой. Почетным званием предводителя банды "писательских детей" молва наградила меня.

Забавно, но и моей маме, в конце концов, пришлось выслушать нелестную характеристику своему сыну. Близкая родственница семейства Розовых, поселковая легенда тетя Соня, знавшая все и про всех, в испуге прошептала моей маме, с которой стояла у нашей калитки: –– "Смотрите, смотрите, какой мужик страшный там идет… " –– "Да это же Митя!"— только и смогла вымолвить, давясь от смеха, моя мама. Тетя Соня была смущена.

Мы, вероятно, доставляли некоторые неудобства творческим обитателям нашего поселка своей молодостью и присущей ей бездумностью. Но, клянусь, все это было абсолютно не преднамеренно. Взять хотя бы такие два эпизода:

Дмитрий Борисович Кабалевский, дача которого была через дорогу аккурат напротив дачи Сикорских, заходит к ним на участок и смущенно просит Лешку, сидящего на подоконнике второго этажа, не включать его, Сикорского, музыку хотя бы до четырех часов дня — композитор не может работать при таком реве и гаме. А Сикорский всего-то запускал свои обожаемые рок-н-ролы ну, может, несколько громче, чем могли выдержать уши взрослого человека. Да еще композитора. Да еще такого, как Кабалевский.

А вот я выезжаю с нашего участка на своем отчаянно тарахтящем темно-красном мопеде "Верховина-4", весь окутанный инфернальным дымом выхлопных газов. Метров через сто, как раз напротив дачи Михаила Ильича Ромма мотор глохнет, и я в отчаянии начинаю бить ногой по педале-стартеру, пытаясь реанимировать своего огнедышащего, но плохо отлаженного дракона: гр-р-р-р, гр-ррр… Бум! Гр-р-р-р, гр-ррр… Бум!

Привлеченный этими малоэстетичными звуками из калитки выходит Михаил Ильич и, не говоря ни слова, наблюдает за моим поединком с красным железным чудовищем. Я, заискивающе здороваясь с Роммом, стремясь всем своим видом показать, как я сожалею, что отвлек от работы Мастера, что мешаю ему. –– "Ну-ну", –– после небольшой паузы произносит Михаил Ильич и, видимо, приняв мои безмолвные извинения, уходит к себе в дом. В этот момент "Верховина", наконец, заводится и уносит меня прочь. Уши мои горят от смущения.

Кстати сказать, после этого я вскоре сменил тот мопед на новую модель, уже без педалей, –– мини-мокик . Он был действительно "мини" –– такой маленький темно-синий мотоцикл и с такими же маленькими колесами. Он мне очень нравился, но грохотал, если его удавалось завести, точно так же, как и моя первая "Верховина". Потом я менял эти мини-мокики неоднократно, и все они, несмотря на миниатюрность, ревели не хуже пролетавших в небе самолетов. Лет через двадцать я, наконец, успокоился, приобретя алый японский скутер (по нашему, "по-раньшеному", –– мотороллер) "Ямаху" с автоматической коробкой передач. И уже достигнув солидного возраста, пересел на автомобиль.

 

Иногда мы шутили, но шутки эти, по крайней мере известные мне, носили беззлобный характер. Вот, к примеру, одна из них.

Особую радость нам доставлял пляж, где мы часами могли загорать на солнышке. Чистый песок, чистая река, вокруг красивые (ну, естественно!), девчонки и интересные люди (то есть мы сами). Все полны энергии, жизнь еще только начинается.

На наш пляж каждый день приходила семья –– толстенький муж с женой и очаровательной дочерью нашего возраста. Они чинно рассаживались на махровых простынях и начинали принимать "солнечные ванны" под пахринским солнышком. Попыток познакомиться с юной красоткой мы не предпринимали: она была под жесточайшей родительской опекой. Это сразу чувствовалось по подозрительным взглядам главы семейства, кидаемым в сторону нашей шумной компании: парням на его дочь не засматриваться и не подходить. И тогда Сергей Воробьев решил нарушить размеренную идиллию этого добропорядочного семейства.

Каждый день он стал подходить к ним, и, шаркнув ножкой, при этом склонив голову чуть набок и несколько оттопырив зад, словно всем своим видом подчеркивал невероятнейшее почтение к толстенькому папе, Сергей произносил: "Здра-а-вствуйте!" Звук "а" у него звучал елейно и чуть протяжно, и в этом приветствии скользили характерные одесские нотки, или мне так тогда казалось?

Ритуал продолжался несколько дней. Каждый раз при приближении Воробьева дочка заливалась пунцовым румянцем, но молчала, отлично понимая, что это какой-то хитрый маневр и в центре его — она сама. Сначала папа отвечал на приветствие, потом оно стало его раздражать, а потом он, видимо, пришел в бешенство.

В один из вечеров мы как обычно сидели в "Пещере" у Воробьевых, когда калитка отворилась и в ней возникла толстенькая фигура знакомого нам отца "пляжного семейства". С места в карьер он потребовал присутствия "кого-нибудь из взрослых".

В то лето у Воробьевых гостила одна женщина –– мы звали ее тетей Валей –– из руководства всемирно знаменитого хореографического ансамбля "Березка". Это была очень красивая, я бы сказал, эффектная женщина. Других в этом ансамбле, наверное, просто не было.

Услышав возбужденный голос нашего неожиданного визитера, она вышла на крыльцо и осведомилась, что, собственно происходит. Далее произошел следующий диалог, который мы отлично слышали из своей "Пещеры".

— Я знаю, — в запальчивости начал мужчина, — это участок писателя Воробьева, и здесь живет его сын Сергей.

— Вы правы, — сказала тетя Валя, — это действительно так. У вас есть к нему какие-то претензии? Сережа что-то сделал не так? В чем, собственно, суть вашего прихода?

— Суть моего прихода в том, — чуть ли не завопил толстенький папа, — что он ежедневно издевается на пляже над моей семьей!

— И в чем же заключается это его "издевательство"? — полюбопытствовала тетя Валя. — Он вас оскорбляет? Каким образом?

— Он ежедневно с нами здоровается. Издевательски. Он…

— Но неужели проявление элементарной человеческой вежливости можно считать издевательством? — нанесла молниеносный удар тетя Валя. — Я хорошо знаю Сережу, и не могу принять ваших претензий.

Тут мужик и сам сообразил, что выглядит по-идиотски, да еще таковым его и выставили, и ретировался.

В нашей "Пещере" раздался радостный рев. Так мы благодарили тетю Валю за то, что она не дала Сергея в обиду.

 

Странно, что мы совершенно не общались с молодежью из соседнего дачного поселка Академии общественных наук при ЦК КПСС. То ли там был демографический "провал" в нашей возрастной категории, то ли "высокое" имя поселка сказывалось.

За рекой был пионерский лагерь Совмина РСФСР "Высота". Несмотря на приличную удаленность от нашего поселка, он донимал всех грохотом своих динамиков. С утра до вечера окрестности оглашались бравурной пионерской музыкой и командами вожатых.

Вместе с ребятами из "Высоты" мои друзья иногда играли в футбол и волейбол. Игорь Андреев был нашим главным спортсменом, поскольку занимался в волейбольной секции.

"Берегись, пионерия-комсомолия, идет команда "Красные зуавы"! — угрожающе орал Андреев, когда наши шли на спортивную битву.

Забавный случай был связан и с футбольными страстями. Андреев, Воробьев и кто-то еще из наших проиграли с разгромным счетом и возвращались домой. Естественно обуревавшие их отрицательные эмоции требовали немедленной и элементарной разрядки –– морду кому-нибудь набить. А вот, кстати, и подходящий объект. Навстречу им с пригорка спускаются два типичных "интеллигента". Было довольно поздно, и фигуры едва угадывались в сумерках. "Ща, как им ввалим…" — мстительно предвкушал Воробьев. (Это он нам потом сам рассказывал). Каково же было удивление и разочарование наших "зуавов", когда выяснилось, что это мы с Пашкой шли встретить своих друзей после матча!

 

Постепенно круг общения нашей дачной компании расширялся: мы стали больше дружить с ребятами из "госстроевских" дач (они или жили там, или снимали на лето), среди которых были и девчонки. Но общение шло, в основном, на пляже или на пинг-понговой площадке санатория-профилактория Минмонтажспецстроя (кажется, он так назывался). Охраняя покой Воробьевых, мы не делали проходного двора из нашей "Пещеры". Это был Олимп для избранных.

 

Из "госстроевских", мы крепко подружились с Витей Прокопенко, Колей Мырсовым, Мишей Шиковым. Спустя несколько лет эта дружба даже вылилась в супружеские отношения между "их" Колей и "нашей" Машей Кабалевской.

Кстати сказать, с Колей, вернее, с его дедушкой произошла забавная история. Дед любил "погонять шары" в бильярдной профилактория. Как-то раз его увидел директор профилактория и, громко выговорив кому-то из подчиненных, что они пускают "всяких посторонних", приказал, чтобы ноги этого деда здесь не было.

На следующий день Колин дедушка вновь появился в бильярдной, но уже не в "цивильном" костюме дачника, а в мундире генерала со всеми регалиями и орденами. Дело усугублялось еще тем, что он был генералом КГБ. Мы очень веселились, увидев отпавшую челюсть директора профилактория, которого весьма недолюбливали.

 

Постоянных девочек у большинства из нас еще не было. Естественную зависть вызывал Алешка Сикорский, у которого, благодаря его неотразимому шарму и внешности, знакомые девицы появлялись и исчезали с космической скоростью. –– "Хорошо ему, –– говаривал Павел. –– Ведь вылитый же поручик Ржевский в исполнении Юрия Яковлева!"

А Игорь Андреев однажды появился на Пахре со знакомой девчонкой-одноклассницей. Ее звали Женя Левина, и мы тут же приняли ее в компанию. Она стала единственной представительницей прекрасного пола, допущенной сюда на постоянной основе. Это было определенной данью уважения к отношениям Игоря и Жени: нам-то всего по 16–17 лет, у нас какие-то легкие знакомства, расставания, а здесь уже устоявшаяся пара, признанная родителями. Женька была очень красива: удлиненный разрез глаз, очень милое, уже не девчачье лицо, невысокая, ладная фигурка.

В ноябре 1967 года случилась трагедия. Игорь с Женей ехали вечером на машине на дачу и попали в жуткую автокатастрофу. Спустя три дня Женя скончалась, не приходя в сознание. Ей было всего восемнадцать лет, и она была единственной дочерью и внучкой у своих мамы и бабушки. Хоронили мы Женьку во всем белом, как невесту. Даже гроб был обит белой, в сборку, тканью.

Игорь получил тяжелейшие переломы, долго лежал на излечении в больнице.

А жизнь между тем шла дальше. Позже Игорь Андреев женился на ближайшей подруге Жени Юле Немировой, ставшей тоже нашей "пахринкой", у них родился сын... Когда Игорь в 1993 году скончался, его похоронили рядом с могилой Жени. Они воссоединились.

А Юля в 2008 году стала председателем нашего ДСК, Растут люди…

 

После окончания школы –– кто в 1964-м, кто в 1965-м году –– каждый из нашей компании пошел своим путем. Я поступил в свой вожделенный Институт иностранных языков. Появились новые друзья-студенты, они приезжали к нам на дачу и вместе со мной тоже наслаждались той пахринской свободой, ощущение которой я пытался передать в начале своего повествования.

" В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань". Из поэмы "Полтава" (1829) А.С.Пушкина (слова Мазепы)

Сайт: http://norator.narod.ru/machinavremeni.htm

"Фрамус" – фирма-изготовитель электрогитар

Сайт: "Сам Овца" (Автобиографическая проза) Андрей Макаревич http://www.fictionbook.ru/author/makarevich_andreyi/sam_ovca_avtobiograficheskaya_proza/makarevich_sam_ovca_avtobiograficheskaya_proza.html

В.Е.Бахнов (1924-1994), поэт, драматург, пародист, сценарист ("12 стульев", "Иван Васильевич меняет профессию" совместно с Л.Гайдаем)

Михаил Ромм. Как в кино. Устные рассказы. Деком, 2003

Мокик – образовано от слов мопед и кикстартер (педаль завода)

Зуавы –– так назывались военнослужащие легкой пехоты во французских колониальных войсках, части которых формировались из жителей Северной Африки.

Начало. Путь на Пахру

Наша дача

Честное слово скаута
Первый пахринский сезон
Земной поклон министру строительства Н.А.Дыгаю
Обитатели нашего поселка
Слесарские рассказы
Наш "мозговой центр"
Ассенизатор-интеллигент Кузьмич
Поселковые окрестности
По грибы "за вышку"
Пахринское сафари
Дети Пахры конца 50-х – начала 60-х годов
Разные судьбы
Алексей Кеменов
Сергей Воробьев
Пожар
Эпилог… Младая будет жизнь играть!
Фотоальбом