ПАХРА КАК СРЕДСТВО ВОСПИТАНИЯ И

СРЕДА ОБИТАНИЯ СВОБОДНОГО ДУХА

МОЛОДОГО ПОКОЛЕНИЯ

НАЧАЛА 60-х ГОДОВ ХХ СТОЛЕТИЯ

Дмитрий Симуков

Опыт критического анализа

Пролог. "Две большие разницы"

Сергей Воробьев

Матерью Сережи Воробьева была артистка эстрады Ирина Смирнова, выступавшая в русском фольклорном жанре — с частушками, попевками, подтанцовками, игрой на деревянных ложках. С Евгением Захаровичем Воробьевым она давно развелась и жила со своим сыном на Пятницкой улице в коммунальной квартире. Помню, что меня поразил красивый декоративный кубок, стоявший в комнате на почетном месте. Его, по рассказам Сергея, преподнес маме чуть ли не сам Сталин в благодарность за выступление в Кремле.

Сережка был добрым, щедрым человеком, при этом чрезвычайно острым на язык, порою сверхъязвительным, особенно в отношении людей, которых недолюбливал. Возможно, в нем подспудно сидел комплекс "брошенного" сына, хотя новая жена его отца, Татьяна Карловна, и, кстати, Пашкина мать, относилась к Сергею вполне лояльно.

В 1965 году он поступил на журфак МГУ, одновременно начав работать в газете "Вечерняя Москва", когда там заправлял ее легендарный главный редактор Семен Индурский. До сих пор помню первый Сережин репортаж с фабрики, изготовлявшей горчицу, — "Самый горький комбинат".

После университета его мотало по разным СМИ, пока он не устроился на работу в редакцию иновещания в Радиокомитет. Там Сергей писал тексты, брал интервью, собирал информацию. Потом настала пора "горячих точек": он полетел в Чернобыль, побывал в Югославии в расположении войск ООН, когда они всеми силами пытались предотвратить кровопролитие после распада этой страны.

–– "Знаешь, пришлось даже в каком-то их помещении заночевать. Ситуация была очень напряженная. Все спали вповалку, не раздеваясь. Я нашел свободное местечко рядом с какой-то миленькой негритянкой и без сил повалился спать. А в свое-то время, да еще с "шоколадкой"…"

Так скупо поделился он со мной впечатлениями о командировке в Югославию. Про Афганистан Сергей вообще молчал, хотя я знал, что он и там побывал.

Несколько лет мы не общались — у каждого была своя жизнь. Я слышал, что Сергей женился, у него родился сын. Случайно мы встретились на даче: он вместе с женой катил коляску с младенцем, а я во все глаза уставился на его жену. Да это же студентка с вечернего отделения нашего Иняза, с теми же огромными глазами, мимо которых мало кто из парней мог пройти спокойно!

В своем сыне Филиппе Сергей души не чаял. Эта нежная любовь продолжалась и тогда, когда после развода мать увезла его в США, и там он стал американским гражданином. Филипп отвечал отцу такой же искренней любовью. Сергей несколько раз бывал у него в Штатах, а потом Филя стал работать в Москве, возглавляя отделение какой-то фирмы.

После того, как Сережке пошел шестой десяток, у него обнаружился целый букет болезней: тут и сердце, и жесточайший диабет… В последние годы он жил бобылем за метро "Водный стадион". Одиночество скрашивала только любимая собака — старенькая спаниельша Муська, уже почти слепая, с колтунами свалявшейся шерсти. Она же и заставляла его ежедневно выходить на прогулку. На работу Сергей уже ездить не мог — два инфаркта как-никак. Он по-прежнему много писал, делал передачи о Великой отечественной войне, как бы продолжая дело своего отца, военного корреспондента Евгения Воробьева.

У Сережи дома в коридоре, как артефакт из другой, прежней жизни висел жестяной номер его дома с Пятницкой улицы — такой, из 40-х – 50-х годов с названием улицы по полукружью внизу и с электролампочкой в фонаре ––"домике" вверху. Должно быть, этот номер, оказавшийся вблизи неожиданно большим, был своеобразным мостиком в его далекое детство.

Однажды уровень сахара у Сергея так зашкалил, что он впал в кому и грохнулся навзничь посреди комнаты. Муська стала страшно выть, и ее услышали соседи. В тот раз они спасли Сергея, вызвав неотложку. Точнее, его спасла верная Муська. Проведя пару месяцев в больнице, Сергей вернулся домой, забрал от соседей Муську, и его жизнь снова потекла размеренным темпом: утром прогулка с Муськой, продуктовый магазин, потом — работа над материалом к очередной радиопередаче.

 

Когда умерла моя мама, то Сергей появился вместе с Кеменовым в прощальном зале больницы.

— Я не мог не попрощаться с Любовью Владимировной, — сказал мне Сережка.

— А как же иначе, — добавил Леша Кеменов, — столько лет жили бок о бок на Пахре…

Я был очень тронут таким отношением моих друзей к памяти мамы.

С того дня мы с Воробьевым стали общаться регулярно, как будто наверстывали упущенные годы. Любимым словечком у Сергея тогда было — "урод". Оно заменяло ему обращение к старым друзьям, и в его устах звучало не грубо. Скорее, оно означало целую череду понятий: тут и "мой друг", и "я тебя люблю", и "ты мне дорог".

— "Привет, урод!" — раздавалось иной раз в телефонной трубке. Это значило, что Воробьев в силах поговорить. Ему со всеми его болячками это не всегда удавалось. Особенно он сдал после смерти своей Муськи.

 

Перед своей поездкой к друзьям в Германию летом 2003 года я забежал к "Воробьянинову", чтобы дать ему книгу о нашей разведке времен войны. Я знал, что он непременно сделает на ее основе интересный материал.

— "Слушай, — сказал мне тогда Сергей, — ничего не привози мне из Германии, а пришли открытку с каким-нибудь видом. Просто открытку, и все".

И вот, будучи в соседнем с Германией Люксембурге, я случайно поймал на своем маленьком радиоприемнике передачу радиостанции "Голос России" с хорошо узнаваемым материалом из той книги о разведке и с Сережкиными журналистскими подводками. Я тут же купил открытку с видом Люксембурга и восторженно описал Воробьеву свою эфирную встречу с ним.

По приезде в Москву я сразу же позвонил Сергею справиться о здоровье. Он чувствовал себя неважно. Через некоторое время, когда ему стало получше, я заехал к нему, рассказывал о поездке, о великолепных замках Германии и ни словом не обмолвился о посланной открытке. Сергей тоже ни о чем не спросил. Спустя неделю он, видимо, не выдержал –– позвонил мне по телефону и спросил, выполнил ли я его просьбу. У меня создалось впечатление, что эта открытка была для него каким-то символом, какой-то вехой, что ли. –– "Ну, конечно же, послал",— вынужден был признаться я, лишая его тем самым маленькой радости самому открыть почтовый ящик и получить мой привет из Люксембурга. При этом в душе я клял на чем свет стоит почтовую службу — полтора месяца прошло! Вечером Сергей вновь позвонил мне. Его голос звучал радостно: –– "Не обманул, урод! Я ее получил только что. Спасибо тебе большое!"

 

Недели через две мне позвонил приятель и сказал, что Сергей скончался. Опять сахарная кома, а верной Муськи рядом уже не было.

 

В чем-то судьбы "Буратино" –– Алеши Кеменова и "Воробьянинова" –– Сережи Воробьева схожи: оба жили одиноко (правда, у Сережки хоть был сын Филя), оба обожали своих стареньких собак, и когда те закончили свой земной путь, то вскоре ушли и их хозяева.

Сегодня, когда я пишу эти строки, я постоянно возвращаюсь мыслями туда, в свою молодость, и слышу голоса моих друзей. И они живыми предстают перед моими глазами.
Начало. Путь на Пахру

Наша дача

Честное слово скаута
Первый пахринский сезон
Земной поклон министру строительства Н.А.Дыгаю
Обитатели нашего поселка
Слесарские рассказы
Наш "мозговой центр"
Ассенизатор-интеллигент Кузьмич
Поселковые окрестности
По грибы "за вышку"
Пахринское сафари
Дети Пахры конца 50-х – начала 60-х годов
Разные судьбы
Алексей Кеменов
Сергей Воробьев
Пожар
Эпилог… Младая будет жизнь играть!
Фотоальбом