Трифонов Юрий Валентинович

(28.08.1925 - 23.03.1981)

 

 

Дом в Пахре

Воздушные пути

Юрий Валентинович Трифонов родился в 1925 году, в Москве; детство его прошло в знаменитом сером доме Правительства напротив Кремля, этому дому он позже, в своей повести даст имя – « Дом на набережной». Из Дома Правительства он, после ареста родителей, был изгнан вместе с бабушкой и сестрой. Работал пожарным, волочильщиком труб, гвоздильщиком – то есть чернорабочим. И была мечта - поступить в Литературный институт, стать писателем.

Мечта сбылась, он стал выдающимся писателем , но не потому, что поступил в Литинститут и закончил его, а потому, что по всей своей сути был писателем. Ген сочинительства проявился в нём очень рано: в девять лет он уже «писал» приключенческие и научно-фантастические повести, а в двадцать пять написал повесть «Студенты» . В начале пятидесятых не было учебного заведения, библиотеки, где бы ни обсуждалась эта повесть. Несмотря на некоторые штампы – дань времени и молодости автора, она имела оглушительный успех. Но настоящая слава пришла после публикации документальной повести «Отблеск костра» и повести « Обмен», и дальше – каждая новая вещь Трифонова становилась событием. Публикации в журналах давали читать «на ночь». Переснимали (ксероксов тогда не было ), даже переписывали от руки. Его книги переведены на все языки мира, потому что в них - вечные темы: любовь, одиночество, горечь от непонимания близких ,страх смерти…… в них и вся маята и вся бессмысленность нашей тогдашней жизни в стране Советов.

В них то, что называется «бытом» - словечко, которое как ярлык прилепила к его прозе тогдашняя официальная критика. Будто быт это что-то низменное, позорное. Они его не жаловали, эти критики, называли свои статьи о нём так: « Прокрустово ложе быта», « На обочине жизни» и т.п.

Тиражи его книг были, по тем временам, смехотворно малы, а секретарей Союза писателей издавали миллионными.

Его последний роман, роман о судьбе поколения – « Время и место»,застрял в редакции: боялись публиковать.

А в столе лежали страницы другого романа – о провокаторе Азефе, но, по сути, он собирался написать роман о том, как большевики пришли к власти.

Собирался…. И понял, что перед ним встала стена, - больше его печатать не будут.

И когда он осознал это – он умер, 28 марта 1981 года, в возрасте 55 лет.

Умер на больничной койке, в нищей больнице, как умирали многие русские писатели.

Он был высоким, крупным, неторопливым, говорил всегда медленно, замечательно знал историю, любил и жалел людей, особенно старых, и, в то же время умел подмечать в людях смешные и мелкие черты. Замечательно остроумно рассказывал; о себе – тоже. Себя не щадил. Любил друзей и умел дружить; отвечал на все письма, собирал марки (это ещё с детства, когда все мальчишки собирали марки) ; и вообще, при всей серьёзности и даже мрачноватости облика, в нём было много от мальчика. Мальчика из хорошей семьи, хотя иногда, в некоторых обстоятельствах поражал меня умением дать жёсткий ( почти блатной) отпор хаму и хулигану.

Любил собак и приблудных гнилоглазых котят, легко прощал людей, помогал начинающим писателям и терпеть не мог чиновников от литературы. Даже не скрывал своего, отчасти высокомерного, пренебрежения. Зато с людьми неудачливыми обращался подчёркнуто уважительно и предупредительно.

А я была его женой.

Мы любили друг-друга «так долго и так нежно…. Но, как враги избегали свиданья и встречи», и всё же, какими-то неведомыми воздушными путями судьба подтолкнула нас друг к другу. И хоть потом она оказалась к нам несправедливо жестокой, разлучив нас навеки в этой жизни, я не смею роптать. В жизни моей годы, проведенные рядом с Юрием,- единственное и главное событие. Я научилась у него многому и, главное, я надеюсь – отношению к моей профессии - литературе .

Поэтому, когда мне говорят, может быть, и не из лучших побуждений, что в моей книге о Сталине и о его жене Надежде Аллилуевой чувствуется влияние Трифонова, слова эти звучат для меня как наивысшая похвала.

Я их понимаю так: значит, в романе-версии « Единственная» есть взгляд на жизнь, на людей – без прищура, взгляд широко открытыми глазами. То-есть мои герои неоднозначны, и в книге есть дыхание подлинной жизни. И я действительно старалась, чтобы это имело место.

Я часто перечитываю книги Юрия Трифонова (как и многие, поэтому купить его издания сложно). Но всё же, время от времени, книги появляются на прилавках книжных магазинов, а теперь, когда «Кирилл и Мефодий» запускает их в интернет, я испытываю чувство огромной радости : ведь они дойдут до читателя несмотря ни на что, потому что придут самыми надёжными – Воздушными путями, путями судьбы.

Ольга Трифонова

источник: http://www.lib.km.ru/?author=Trifonov

 

Вениамин Смехов о Трифонове

 

 

 

 

 

 

 

 

СВЯТОЕ БЕСПОКОЙСТВО

Девятилетний Виктор Виноградов протискался сквозь разряженную толпу прихожан и оказался внутри Никольского собора. Бас местного протоирея доносил с амвона напевные строки выдающегося произведения древнерусской литературы "Повесть о разорении Рязани Батыем": "Благоверная княгиня Еупраксия стоаше а превысоком хpaмe своем и держа любезное чадо свое князя Ивана Федоровича, и услыша таковыа смертоносным глаголы, горести исполнены, и абие ринуся из превысокаго храма своего с сыном своим со князем Иваном на среду земли, и заразися до смерти…"
Мальчик знает - сейчас эта тысячная толпа двинется в путь вокруг города. Крестным ходом - а он посвящен памяти зарайских князей Евпраксии, Федора и Ивана, погибших, во времена татарского нашествия - будет командовать старший клубный официант, солидный мужчина во фраке с седыми бакенбардами. И вот официант заметил: добровольцы - богоносцы выстроились не в том порядке, какой требовался обычаем, и с паперти собора раздается не соответствующая случаю команда:
- Божия мать, осади! Спаситель, вперед!., Эти слова восприняты прихожанами как должное и никто претензий не высказал, а у Виктора Виноградова, пораженного необычайным сочетанием старославянского и народного языков, вызвало улыбку.
Впоследствии у ученого пройдут долгие годы, чтобы прийти к выводу: у истоков русского литературного языка стоят старославянский и народный.
В Зарайске на том месте, где в прошлом пролегали острожные стены военной крепости, и сейчас стоит одноэтажный в три окошечка дом. Здесь родился крупнейший советский лингвист Виктор Владимирович Виноградов (1895-1969). Детство будущего ученого прошло в ребячьих играх в овраге, заросшем бузиной и сорной травой, и на берегу светловодного Осетра. А то забирался на высокие стены Зарайского кремля и любовался оттуда красивой панорамой города-воина и просторными заречными далями.
По семейной традиции отец, образованный священник, отдал сына в Зарайское духовное училище. С первых же дней учебы мальчик выделился среди сверстников необыкновенными способностями и даже учителя называли его "звездой" училища. Но большой семье Виноградовых жилось трудно. Поэтому Виктору Владимировичу пришлось еще подростком зарабатывать уроками.
У Виктора Виноградова рано появилась любовь к русскому языку и русской литературе. В немалой степени этой увлеченности служило и то обстоятельство, что поблизости от дома Виноградова располагались торговые ряды, лабазы, рыночная площадь. В базарные и ярмарочные дни сюда съезжались купцы, ремесленники и крестьяне из ближних и дальних сел Зарайского, Каширского, Веневского и Егорьевского уездов и из больших городов соседних губерний. Здесь мальчик слышал разные диалекты, говоры и жаргоны. Эти мысли о языке и литературе получали развитие в училище. Среди преподавателей Виноградова той поры мы видим людей с академическим образованием - Милованова, Вавилова, Ярустовского, Запольского... И самым уважаемым, конечно, был учитель русского языка Н. В. Гиацинтов - автор нескольких книг по филологии. "Замечательный преподаватель, который не только умел просто и понятно объяснить грамматику, синтаксис и словесность, - пишет о Гиацинтове наш земляк М. И. Зорин, - он еще умел внушить любовь к русской литературе и чтению. Он на каждом уроке последние четверть часа посвящал чтению вслух выдающихся произведений русской литературы соответственно возрасту... В четвертом классе он прочитал нам весь роман Толстого "Война и мир". От этого ученики Зарайского училища при переходе в семинарию оказывались гораздо грамотнее и развитее учеников других училищ"
Путь исследователя долог и тернист. Виктора Владимировича постоянно влекли неведомые тропы в науке. Виноградов был первым, кто поднял вопрос о создании теоретических основ эстетики слова и поэтической речи. Его занимали вопросы языка и стиля художественных произведений русских писателей. Он читает и перечитывает Н. Гоголя и Ф. Достоевского, Л. Толстого и М. Лермонтова, А. Ахматову и М. Зощенко. И конечно же А. Пушкина.
Виноградовские монографии "Язык Пушкина" и "Стиль Пушкина" - блестящие образцы анализа мастерства русского гения, в которых со всей полнотой показана историческая заслуга поэта в преобразовании русского литературного языка. Все эти работы вели ученого к его коренной теме - истории русского литературного языка XVII-XIX веков.
Трудно перечислить все работы академика - их более пятисот. Здесь и исследования о фразеологии и грамматическом строе русского языка, о теории поэтической речи и речевой культуре, труды по вопросам литературоведения и истории науки о русском языке. Выходят его книги, которые радуют и удивляют филологов своей новизной, глубиной и тонкостью анализа, широтой теоретических обобщений: "О художественной прозе", "О языке художественной литературы", "Стилистика, теория поэтической речи, поэтика", "Сюжет и стиль", "Современный русский язык", "Русский язык"... Кстати, книга В. В. Виноградова "Русский язык", по признанию специалистов, является образцом описания морфологической системы. За этот капитальный труд Московский университет присудил автору Ломоносовскую премию, а в 1951 году он был отмечен Государственной премией.
Труды В.В. Виноградова переведены на иностранные языки. Зарубежные академии наук Болгарии и Венгрии, ГДР и Дании, Польши и Румынии, Франции и Югославии - избрали нашего земляка своим членом, а Карлов университет в Праге и Парижский (Сорбонна) - почетным доктором. Виноградов с честью представляет советскую науку на международных форумах славистов, он председательствовал в Международной ассоциации преподавателей русского языка и литературы.
Виноградов был великим тружеником. Работал он постоянно и всюду: дома, в университете, а архивах и даже в больнице. Очень много читал. Готовился к лекциям для студентов, подбирал материалы для статей в журналах, читая чужие работы, которые привозили к нему из Киева и Тбилиси, Кишинева и Саратова, Ленинграда и Калининграда. Свои последние работы о "Мертвых душах" Гоголя и "Евгении Онегине" Пушкина Виктор Владимирович написал в больничной палате...
- Природа дала Виноградову самобытную одаренность, - сказал о своем учителе профессор Горьковского университета, доктор филологических наук (тоже наш земляк) Б. Н. Головин. - Трудолюбие и неустанная работа исследователя превратили эту одаренность в сверкающий, могучий талант, позволивший Виктору Владимировичу еще при жизни занять место в одном ряду с выдающимися русскими филологами, первое место в котором принадлежит Михаилу Ломоносову.
Виноградов сам был в неустанном поиске, щедро раздаривал темы для исследований и диссертаций своим ученикам. О нем говорили его же словами: "Святое беспокойство".
На одном из съездов славистов Виктору Владимировичу вручили золотую медаль "За заслуги перед Человечеством".
Это было всеобщим признанием заслуг крупнейшего языковеда современности.

В. ПОЛЯНЧЕВ.

 

Из воспоминаний А.Г.Спиркина:
"Древне-славянский нам читал бывший ссыльный Виноградов ВикторВладимирович. Он тогда еще не был академиком, а в Тобольске отбыл наказание за то, что в беседе с кем-то из русских эмигрантов сказал: "Зачем нам НКВД? У нас и так у всех мозги штампованые".
За острословие и был он сослан, в ссылке написал труд по современному русскому языку. Запись Анны Тоом

 

ПИСЬМА ИЗ..ССЫЛКИ (1934 - 1936)

А.Б. ГУСЬКОВА, заслуженный работник культуры РФ


С апреля 1934 г. по май 1936 г. Виктор Владимирович Виноградов находился в ссылке в Вятке (Кирове) по сфабрикованному делу Российской национальной партии (РНП). В списке арестованных по этому делу Виноградов указан третьим [1, т. 10, л. 37]. В числе его подельников знаменитые фамилии потомственных дворян - отца и дочери Трубецких. B.C. Трубецкой работал в то время музыкантом в кинотеатре подмосковного города Загорска, а его несовершеннолетняя дочь Варвара училась в театральной студии в Москве. (Кстати, ордер на ее арест подписал Ягода, который был уже фактическим главой ОГПУ.) Значились в этом списке члены-корреспонденты АН СССР Н.Н. Дурново, Г.А. Ильинский, A.M. Селищев, другие слависты и русисты - элита отечественной филологической науки. К следствию привлекались не вошедшие в данный список академики В.Н. Перетц [2] и М.Н. Сперанский [3] (на них были заведены отдельные дела). В списке перечислены также участники кружка последователей общества "Старая Москва" - Г.А. Тюрк, А.В. Григорьев, Е.В. Танцова и рядовые интеллигенты: агроном Ф.В. Ховайко, служащая Н.И. Лебедева, безработный литератор Б.С. Пушкин и другие. По тогдашней терминологии, все они были "социально чуждыми", что и связывало воедино эту пеструю группу арестованных.
Виноградов писал о том времени: "... в общее сознание нашей интеллигенции (включая сюда и научные круги) уже стало вкореняться убеждение, что у нас начинает развиваться широкая кампания по истреблению кадров так называемых "буржуазных" специалистов в различных областях науки и техники, что фабрикуются дела об их участии в фиктивных контрреволюционных, антисоветских организациях, и <они> направляются в концлагери и ссылку" [1, т. 11, л. 55]. По свидетельству современника Виноградова московского историка И.И. Шитца, "объяви власть сейчас погром интеллигенции, он совершился бы с большим подъемом, во всяком случае, более значительным, чем былые еврейские погромы" [4]. В этом плане интересно и высказывание Дмитрия Витковского, проведшего полжизни в ссылках только по причине "социальной чуждости". Витковский считал, что разномыслящая, анархическая интеллигенция стояла кому-то поперек горла: "Ее нужно было уничтожить физически или морально, дискредитировать, лишить давнего ореола передовой части народа" [5].
Эти свидетельства не только позволяют делать вывод о том, что после уничтожения кулачества как класса в 1929 - 1930 гг. на внутреннем фронте был найден новый враг № 1 - российская "буржуазная" интеллигенция, но и высвечивают принципиальное отличие дела Российской национальной партии от других дел середины 30-х годов. Оно направлено против профессионалов - славистов, русистов, носителей и пропагандистов русского языка, русской культуры. Тем самым разрушалась основа содружества русских и славянских, а также других народов СССР, цементировавшаяся языком межнационального общения - русским. Была создана универсальная модель для дискредитации и уничтожения недовольных властью - клеймо русского фашиста. В общественное сознание внедрялся миф о русских фашистах, организованных в национал-фашистскую партию - РНП. По версии ОГПУ, она имела программу, политический и организационный центр, связанный с русским фашистским "загранцентром", четкую организационную структуру, включающую ячейки и террористическую группу, конкретную политическую задачу - свержение существующего строя.
Виктор Владимирович Виноградов не ждал ареста, хотя ситуацию оценивал трезво. Даже когда были произведены многочисленные аресты славистов и русистов, ему казалось, что эта беда его минует. Он считал себя еще не москвичом, а ленинградцем, не было у него среди москвичей и близких знакомых коллег по профессии. Тем не менее, он был арестован.
В деле "Дурново Н.Н. и др." документов, связанных непосредственно с именем Виноградова, не так уж много. Это - ордер на арест № 14617, подписанный заместителем председателя ОГПУ Я. Аграновым, протокол обыска, анкета арестованного, заполненная рукой Виноградова. В деле подшиты две квитанции: на деньги - 30 рублей - и вещи - кашне, галстук, 12 воротничков (!), запонки, кошелек, мыльница. Они оформлены 8 февраля дежурным по приему арестантов, как только Виктор Владимирович переступил порог Лубянки [1, т. 2, л. 192].
22 февраля 1934 г. Виноградову предъявлено обвинение: "изобличается в том, что он является участником контрреволюционной национал-фашистской организации, т.е. в преступлении, предусмотренном ст. ст. 58/11, 58/10 УК РСФСР". Мера пресечения - "содержание под стражей" [1,т. 1,л. 194].
Протоколов допроса всего четыре. Причем дата первого не обозначена. По всей вероятности, он состоялся сразу же по предъявлении Виноградову обвинения, то есть 22 февраля 1934 г. С предъявленным обвинением Виктор Владимирович не согласился, виновным себя не признал [1, т. 5, л. 50]. Вели его дело и "обрабатывали" помощник начальника 2-го отделения Секретно-политического отдела ОГПУ Сидоров и сотрудник для особых поручений при начальнике Секретно-политического отдела Горбунов.
23 февраля 1934 г. - второй допрос, который вел Сидоров [1, т. 6, л. 139, 140]. От Виноградова на этот раз потребовали назвать всех родственников, а также всех знакомых ему в Москве лиц. Следователь особо интересовался Ильинским, Сперанским, Н.Н. Дурново. Ответ Виноградова: "Знаком с Ильинским, Сперанского знаю, но с ним незнаком". Следователь, очевидно, требовал подробной информации о Н.Н. Дурново, поэтому, подписав протокол допроса, Виктор Владимирович собственноручно сделал приписку: "Разъясняю, что по предложению Уч. Гиз(а) я должен был писать совместно с Н.Н. Дурново "Курс ист. русск. яз-ка", но эта работа не осуществлена".
Затем более трех недель допросов, зафиксированных в деле, не было. Следователи, по-видимому, предпочитали "беседы" с подследственным. 15 марта 1934 г. допрос Виноградова также вел Сидоров.
"Вопрос: Вы просили вызвать Вас на допрос, что Вы имеете показать?
Ответ: ...Я признаю, что был настроен до ареста антисоветски. Мои настроения росли и из моих антимарксистских идеологических установок и из моей неудовлетворенности положением в стране, особенно резкими формами борьбы против капиталистических буржуазных элементов, принявшими широкое распространение за последние годы, тяжелым положением интеллигенции" [1, т. 7, л. 252].
Последний допрос запротоколирован 27 марта 1934 г. Его вел В.П. Горбунов. У Виноградова выяснялись обстоятельства знакомства с книгой Н.С. Трубецкого "К проблеме русского самопознания": когда, при каких обстоятельствах он с ней ознакомился, кому давал читать и пр. Второй интересовавший Горбунова вопрос касался отношений Виноградова со славистом из Австрии Р. Ягодичем, жившим в австрийской миссии в Москве. Материалы дела позволяют высказать предположение, что Виноградову, по замыслу ОГПУ, предстояло сыграть в этом процессе более значительную роль, которая могла обернуться для него трагедией, равной трагедии Н.Н. Дурново и Г.А. Ильинского. Однако в ход следствия вмешался Н.Л. Мещеряков - член главной редакции издательства "Энциклопедия", который, высоко оценивая роль Виноградова в работе над созданием "Толкового словаря русского языка" (под редакцией Д.Н. Ушакова), стал принимать меры по смягчению его участи. Сведениями, полученными в ходе следствия, он делился с женой Виктора Владимировича - Надеждой Матвеевной Малышевой. Именно от него она узнала, что Виноградову "примеряют" (выражение Малышевой) такой параграф 58-й статьи УК, как "шпионаж". (Надежда Матвеевна прониклась верой в могущество Мещерякова настолько, что говорила, будто он "отхлопотал" ссылку Виноградову в Вятку, чтобы последний "мог продолжать работу по словарю".)
В результате Виноградов обвинялся [1, т. 9, л. 1] только в том, что:
"1) Входил в состав контрреволюционной организации "Российская Национальная Партия".
2) Входил в группу организации, возглавляемую членом контрреволюционного центра ДУРНОВО Н.Н.
3) Принимал участие в контрреволюционных совещаниях у активного члена организации ИЛЬИНСКОГО, - т.е. в преступлениях, предусмотренных ст. 58/10и УК РСФСР.
Виновным себя признал".
29 марта 1934 г. на судебном заседании коллегии ОПТУ СССР слушалось следственное дело № 2554 "Дурново Н.Н. и др. (всего 32 человека)". Слушалось оно в этот день в два приема. На одном заседании коллегии было 61-м вопросом повестки дня, на другом - 33-м. Обвинялось 22 человека в контрреволюционной деятельности по статье 58, параграфы 4, 8, 10, 11 УК РСФСР. Полученные обвиняемыми приговоры - от расстрела (замененного 10 годами исправительно-трудовых лагерей) до пяти лет исправтрудлагерей [1,т. 10, л. 39,40].
2 апреля 1934 г. Особое совещание при коллегии ОГПУ поставило в этом деле последнюю точку, заслушав "дело № 2554 по обвинению граждан Квитко (правильно: Квитка) Климентия Васильевича, Виноградова Виктора Владимировича и др. в числе 10-ти человек, по 58/10,11 ст. УК" [1, т. 10, л. 41]. На сей раз дело рассматривалось 53-м пунктом повестки дня. Обвиняемые этой группы получили сравнительно мягкие наказания - от трех лет исправтрудлагерей до трех лет ссылки. Виноградов приговорен к трем годам ссылки.
Чтобы закончить историю РНП, приведу результаты проверки этого дела, предпринятой в начале 60-х годов сотрудниками КГБ СССР, Прокуратуры СССР и судебных органов. Аналитическая работа по материалам проверки составляет около 500 страниц. Было установлено, что "в 1934 году антисоветской организации, так называемой Российской национальной партии, в действительности не существовало" [1, т. И, л. 497]. Все проходившие по делу реабилитированы. В 1964 г. Виноградов так оценивал последствия этой грубой фальсификации: "...процесс славистов-филологов в 1934 г. сильно ослабил базу нашего славяноведения. Почти половина крупнейших русских славистов была так или иначе отстранена от науки или уничтожена. Прекратили свою научно-исследовательскую деятельность академики В.Н. Перетц и М.Н. Сперанский. Уже не вернулись к науке умершие в концлагерях и ссылке чл.-корр. Акад. Наук (СССР) Н.Н. Дурново (расстрелян. - А.Г.) и Г.А. Ильинский. Вскоре после освобождения умер от рака чл.-корр. (АН СССР) A.M. Селищев" [1, т. И, л. 66].
Вернемся вновь в 30-е годы. После приговора Виктор Владимирович получил свидание с женой и отправился в Горький под конвоем. 18 апреля 1934 г. на железнодорожной станции Моховые горы, куда Виноградов переправился на пароме через Волгу из Горьковской пересыльной тюрьмы, он в ожидании поезда на Вятку написал жене открытку и письмо. В письме сообщил о том, что его жизненный опыт "очень углубился и расширился", в результате он стал "кроток и молчалив". Так началась переписка ссыльных лет. Правда, сохранились лишь письма Виноградова. Надежда Матвеевна свои письма в Вятку уничтожила.
Несколько слов о той, кому Виктор Владимирович на протяжении двух лет ссылки посылал письма и открытки, иногда по три на день. Надежда Матвеевна Малышева окончила привилегированное учебное заведение, в годы революции зарабатывала преподаванием фортепьяно, одновременно училась в консерватории в классах профессоров Г.П. Прокофьева и К.Н. Игумнова. Когда К.С. Станиславский организовал Оперную студию, Малышева получила от него приглашение на работу концертмейстером. Позже она концертировала, служила концертмейстером в консерваторском училище, руководила вокальным кружком в Доме ученых АН СССР. Уже после смерти Виноградова вышла в свет книга Надежды Матвеевны "О пении" (М.: Советский композитор, 1988), предисловие написала И.К. Архипова, ее ученица.
Виноградов и Малышева познакомились в 1925 г. в санатории "Узкое". "Мы подружились и надолго, на целых 44 года", - писала об этих днях Малышева. Она разделила все превратности его судьбы. После смерти мужа прожила более 20 лет. Иронизировала по этому поводу, говоря, что такое долголетие не подобает добропорядочной жене. Но Надежда Матвеевна утверждала, что жизнь ее будет длиться, пока она делает что-то нужное ему. Она завершила его научный подвиг.
В дар Академии наук СССР Малышева передала уникальную библиотеку Виноградова и обстановку кабинета, в котором он работал, в Калашном переулке - антикварную мебель, фарфор, картины, старинные гравюры, часы "Нортон" и другие памятные вещи. В Пушкинском Доме АН СССР в 1972 г. открыт мемориальный кабинет-библиотека Виноградова. Частица души и сердца Малышевой заключена в "Избранных трудах" Виноградова, подготовленных к печати его коллегами и учениками (М.: Наука, 1976 -1990. Т. 1 - 6). Она интересовалась, как идут дела у составителей, помогала "пробивать" бюрократические препоны. С легкой руки Малышевой: к публикации посмертных трудов Виноградова было привлечено издательство "Высшая школа". Оно выпустило книгу Виноградова "О теории художественной речи" (1971), которая предназначалась для студентов-филологов. Послесловие написал академик Д.С. Лихачев.
Что касается писем Виноградова, переданных Малышевой в Архив АН СССР [6], то с ними она разрешила ознакомиться очень узкому кругу ученых, работавших над изданием и переизданием его трудов и биографии. К идее публикации полного текста писем пришла не сразу. Слишком живы и мучительны были воспоминания о тех далеких днях.
Глубокой осенью 1989 г. я видела Надежду Матвеевну в последний раз. Мысленно возвращаясь к вопросу о публикации писем, она сказала, когда мы прощались: "Что же, пусть те, кто будут жить после нас, узнают, какими мы были на самом деле".
359 писем отправил Виктор Владимирович жене из Вятки. Первое - 19 апреля 1934 г., последнее - 2 мая 1936 г. Письма содержат богатейший материал о научных изысканиях Виноградова в те годы, расширяют наши представления о нем как о человеке, наделенном мощным творческим темпераментом, рассказывают об условиях, в которых ему приходилось жить и работать. (Как это ни парадоксально, но в годы ссылки ему удалось с наибольшей полнотой реализовать значительную часть своих замыслов.) Письма знакомят с наблюдениями жизни русской провинции тех лет, дополняют наши знания об отношении Виктора Владимировича к людам, с которыми сводила его судьба. Чтение этих писем доставляет и эстетическое удовольствие, ведь их писал филолог - мастер эпистолярного жанра.
Выбирая для публикации письма, я хотела, чтобы читатель узнал о первых днях пребывания Виноградова в Вятке. Они были омрачены глубокой депрессией после пережитого на Лубянке. Читатель увидит, как преодолевал Виктор Владимирович это болезненное состояние, полностью погрузившись в научное творчество. Затем на него неожиданно обрушился новый удар: Кировское НКВД изъяло письма, материалы и рукописи, наработанные за полтора года, причем ордер был выписан не только на обыск, но и на арест. Виктор Владимирович находился на грани самоубийства, поскольку не видел больше смысла "жить и работать". И наконец, заключительные письма в подборке рассказывают о душевном состоянии Виноградова, когда он узнал, что на "оставшийся срок" ссылки его переводят в Можайск. Он боялся поверить, что с "кировской одиночкой" покончено. Надеюсь, что впервые предлагаемые вниманию читателя 14 писем Виктора Владимировича Виноградова дадут представление о его "ссыльном бытие".

ЛИТЕРАТУРА
1. Центральный архив ФСК. Дело № 2554 "Дурново Н.Н. и др."
2. Крылов В.В. Мартиролог исследователей древнерусской литературы // Вестник РАН. 1994. № 2. С. 147 - 148.
3. Ашнин Ф.Д., Алпатов В.М. "Дело" академика М.Н. Сперанского // Изв. РАН. Сер. Лит. и языка. 1993. Т. 52. № 2. С. 77 - 86.
4. Шитц И.И. Дневник "великого перелома" (март 1928 - август 1931). Париж: Ymca Press. 1991. Цит. по: Свободная мысль. 1992. № 11. С. 124.
5. Витковский Д. Полжизни // Знамя. 1991. № 6. С. 100.
6. Архив РАН. Ф. 16 - 02. Опись 1. Ед. хр. № 117. Т. П.

 

АРЕСТ и ССЫЛКА

"Я НЕ ХОЧУ НИ ПЕРЕМЕТЫВАТЬСЯ, НИ ПЕРЕКРАШИВАТЬСЯ".
К 1947 г. Виктору Владимировичу могло казаться, что все его беды остались позади. За четыре года, прошедших после возвращения ученою из последней ссылки, его положение резко изменилось к лучшему: Еще во время войны он был назначен деканом незадолго до этого созданного филологического факультета МГУ (как считала Н.М. Малышева-Виноградова, решающую роль в этом сыграла преданная ученица Виноградова Е.М. Галкина-Федорук, муж которой И.С. Галкин был в те годы ректором МГУ). В ноябре 1940 г. Виктор Владимирович, минуя звание члена-корреспондента был избран академиком, это продвижение значительно повышало его статус. В начале 1947 г. вышел в свет его фундаментальный труд "Русский язык. Грамматическое учение о слове", значительная часть которого была написана в двух ссылках; книга cpaзу получила широкое признание -Московский Университет наградил ее автора Ломоносовской премией.
И вдруг начались новые неприятности, не столь тяжелые, как прежние, но не менее терзающие душу. На этот раз ученый страдал не от следователей и надзирателей НКВД, а от своих же коллег, еще недавно восхвалявших его книгу как "занимающую выдающееся место среди работ о русском языке". Травля Виноградова и других ученых языковедов была частью развернувшейся в 1946-1949 гг. идеологичеcкой кампании, связанной с начавшейся "холодной войной". Относительно спокойная обстановка в сфере, культуры и науки сменилась новым, не менее жестким, чем в конце 20-х - начале30-х годов, идеологическим нажимом, новой борьбой за "чистоту линии". В области языкознания эта кампания заключалась в возврате к антинаучному "монопольному учению о языке" академика Н.Я. Марра (к тому времени уже покойного). Еще в конце 20-х годов оно было официально объявлено "марксизмом в языкознании", а все другие направления признавались "буржуазными" и искоренялись (подробнее об учении Марра автор данной статьи пишет в книге "История одного мифа", М. "Наука", 1991).
К концу 30-х годов советские языковеды начали постепенно отходить от марризма, но
Теперь снова было предписано строго следовать "новому учению о языке", научная несостоятельность которого уже стала ясна почти всем. Для марристов во главе с Г.П. Сердюченко в Москве., и Ф.П. Филиным в Ленинграде одним из главных противников был В. В Виноградов, один из самых известных и влиятельных языковедов, никогда не споривших с Марром, но и не следовавший его "учению".
29 ноября 1947 г. в "Литературной газете" была опубликована статья популярных в то время критиков и публицистов Бориса Агапова и Корнелия Зелинского под названием "Нет, это не русский язык", посвящена она была недавно вышедшей книге Виноградова. Ее автор обвинялся в "тарабарщине", якобы непонятной рядовым советским читателям", в игнорировании учения Марра и, главное, в "низкопоклонстве" и "раболепии" перед "фашистствующими идеалистами всех мастей". Виноградов как серьезный ученый упоминал в своей книге не только отечественные, но и зарубежные исследования по русскому языку, этого было достаточно, чтобы назвать его труд "языковой одеждой с иностранного плеча".
Итоговая оценка книги в статье: "Пустопорожняя, вредная чепуха". "Мы не можем считать русской книгой о русском языке". По тем временам обвинения были очень серъезными.

Языковеды филологического факультета МГУ встали на защиту своего декана. Профессора М.Н. Петерсон, Р.М. Аванесов, Е.М. Галкина-Федорук и другие защищали его книгу на ученом совете. В ответ "Литературная газета" могла лишь ругать факультет, где по утверждению газеты, "царят застой, рутина и косность". Первую атаку удалось отбить. Вскоре в "Литературной газете" выступил вождь марристов Г.П. Сердюченко, отозвавшийся о книге Виноградова более осторожно, назвав ее "большим трудом", в котором однако присутствуют "объективизм" и отсутствие марксистской идеологии". Травля Виноградова продолжалась. Вскоре состоялось открытое партсобрание двух московских академических институтов языковедного профиля, где о книге "Русский язык" говорили: "фальсификация истории языковедения", "повторение басен о приоритете западноевропейских ученых". Опять Виноградов обвинялся в игнорировании Марра. В ответ он заявил "новое учение о языке не покрывает всех проблем, выдвинутых советским языкознанием, и нельзя считать синонимами новое учение о языке и все проблемы советской лингвистики". В результате этих обсуждений Виноградов был снят с должности декана, где его сменил полностью перешедший на марристские позиции профессор В.С.Чемоданов.
Весной и летом 1948 г. проработки языковедов несколько утихли. Но после августовской сессии ВАСХНИЛ и разгрома генетики было предписано в каждой науке выявлять своих "менделистов - вейсманистов - морганистов". 22 октября 1948 г. созвали совместное заседание ученых советов Института языка и мышлении имени Марра и института русского языка, где с докладом выступил давний противник Виноградова Ф.П.Филин, еще в 1937 г., когда Виктор Владимирович подвергался репрессиям, печатно именовавший его роботы "несомненно порочными в теоретическом отношении". Теперь Филин повторил ту же формулировку, добавив к ней обвинение в "рабском подражании и подобострастии перед западноевропейскими лингвистами". Еще вспомнил Филин о том, что Виноградов высоко оценивал труды великого русского ученого А.А. Шахматова, имевшего неосторожность состоять в кадетской партии. В резолюции ученых советов по докладу Филина Виктор Владимирович был отнесен к числу "реакционных языковедов", которые "вели и ведут борьбу с советским материалистическим языкознанием, проповедуя идеалистические и оторванные от жизни взгляды". Вместе с ним были ошельмованы и другие видные отечественные языковеды: П.С. Кузнецов, А.А. Реформатский, В.Н. Сидоров, М.Н. Петерсон и др.
Начались многочасовые заседания и собрания, проработочные статьи в газетах и журналах. В органе ЦК, газете "Культура и жизнь", Виноградова уже обвиняли не только в цитировании западных авторов, но и в упоминании трудов классиков отечественной науки А.А. Шахматова, Ф.Ф. Фортунатова, И.А. Бодуэна де Куртенэ... Г.П. Сердюченко уже без всяких оговорок назвал Виноградова "последователем школ реакцинного идеалистического толка". Тот же Ф.П. Филин находил у него "полное игнорирование" и "недобросовестное искажение" учения Марра. Когда-то, хороший ученый, но сломавшийся под давлением марристов, И.Ф. Яковлев сопоставлял его идеи с "милитаристской истерикой расиста Черчилля". От лидеров марризма не отставали и их молодые последователи. Аспирант М.Н. Шабалин, впоследствии так и не сделавший ничего в науке, заявлял, явно гордясь возможностью поносить академика: "Академик В.В. Виноградов незаслуженно обходит лингвистические высказывания классиков марксизма-ленинизма, а также руководящие мысли Н.Я. Mappa. Игнорируя достижения нового учения о языке, преклоняясь перед зарубежными "авторитетами" исследователь некритически опирается на данные русского дореволюционного филологического наследства, которое к тому же понимает весьма субъективно; непомерно большое место отводится филологу-реакцонеру К.С. Аксакову... Методологическая шаткость автора книги "Русский язык" сказалась в беспартийности изложения материала, в стирании граней между учениями прогрессивных и реакционных лингвистов..., в неудачном отборе лингвистического материала". Совсем уж непарламентские выражения допускались на партсобраниях, где один из ленинградских марристов призвал "ударить Виноградова по кумполу".
Виноградову пришлось присутствовать па этих разборках, где от него требовали постоянных покаяния, выступать и говорить о своем отношении к Mapру, к западной и дореволюционной науке. Положение его было сложным. Он многое пережил, испытал тюрьму, ссылку. Он не мог не сознавать того, что может последовать за публичными проработками. Он не мог быть столь безоглядно смел, как молодой преподаватель МГУ из фронтовиков Б. Л. Серебренников (впоследствии академик), выступивший по собственной инициативе против "учения" Марра и стоявший на своем до конца. Виноградову пришлось отказаться от многих своих положений и декларативно "признать" "заслуги" Марра.
Однако и под самым жестоким давлением Виктор Владимирович сохранял порядочность. Рассказывают, что выступая на одном из постыдных заседаний, он сказал: "В русском языке есть три глагола: переметнуться, перекраситься и перестроиться. Я готов перестраиваться, но я не хочу ни переметываться, ни перекрашиваться". Думаю, что эти слова очень актуальны и сейчас.
21 июля 1949 г. появилось постановление Президиума Академии наук СССР,Ю где вновь повторились идеи доклада Филина. В значительно расширившиеся "черные списки" "буржуазных" языковедов вновь попал Виноградов, числившийся там в соответствии с рангом академика под первым номером. Виноградов тяжело переживал случившееся. Особенно, по словам Надежды Матвеевны, его задевали обвинения в "космополитизме": Виноградов был русским человеком по происхождению и мировоззрению. Но можно было бояться и нового ареста. Рассказывают, что дома у Виноградова был заготовлен мешок с вещами на случай новых бед. Но до арестов среди языковедов тогда дело не дошло. Виноградов не был и уволен с работы в МГУ, перестав быть деканом, он сохранял заведование кафедрой русского языка.
С осени 1949 г. Виноградова стали меньше прорабатывать, основной удар был перенесен по отказавшимся покаяться вроде Б.А. Серебренникова, которого уволили из университета и не перевели из кандидатов в члены партии. Появилась и первая жертва: выдающийся финно-угровед член-корреспондент АН СССР Д. В. Бубрих умер от сердечного приступа прямо в здании МГУ после двух недель непрерывных проработок, вызванных печатным доносом его ученика. Общая обстановка оставалась тяжелой и ждать можно было чего угодно.
11 апреля 1950 г. в квартире, где жил Виноградов, раздался телефонный звонок. Звонил грузинский языковед, член Грузинской академии наук А.С. Чикобава. До этого Чикобава н Виноградов знали друг друга по работам, но никогда не были знакомы. Грузинский академик попросил Виктора Владимировича встретиться с ним по очень важному делу. Виноградов, знавший, что Чикобава, как и он, состоит в "черных списках", составленных марристами, был крайне удивлен. При встрече Чикобава сказал, что хочет рассказать Виноградову то, что больше никто пока знать не должен. Чикобава только что был принят Сталиным и они долго беседовали по вопросам языкознания. Чикобава, всегда бывший противником марризма изложил свои взгляды вождю, а когда тот спросил, какие действительно серьезные языковеды есть в СССР, грузинский академик назвал Виноградова.
Что-то готовилось, но течение месяца все шло по-прежнему, а Чикобава больше не давал о себе знать. Вдруг 9 мая в Правдебыла помещена резко антимарристская статья Чикобавы, которой, как было сказано, газета открывала "свободную дискуссию" по вопросам языкознания. Вспомнив разговор с Чикобавой, Виноградов сразу подумал, что в дискуссии предполагается выступление Сталина, но пока он мог об этом сказать только жене.
Дискуссия шла в "Правде" каждый вторник более месяца. Выступали и сторонники, и противники Марра, а редакция поначалу не высказывала отношения к статьям. Исход событий не был ясен непосвященным. Виноградов, может быть, и промолчал бы, но вскоре после начала дискуссии он был внезапно вызван к одному из первых лиц в стране, члену политбюро и секретарю ЦК партии Г.М. Маленкову. Весь визит заключался в одном: Виноградову была дана директива выступить в рамках дискуссии в "Правде". Его статья появилась там 6 июня.

М. АЛПАТОВ.
доктор филологических
наук.

 

Николай Яковлевич Марр

(6.01.1865- 20/12/1934)


Автор: Андрей Самохин
Источник информации: "Алфавит" No.9, 2000.


Рассказывали, что он может выучить новый язык за один день. Он был чертовски способен, а некоторые (вовсе не из подхалимов) считали его гением - единственным в востоковедении. И притом, что науку о языках он и его ученики отбросили далеко назад в область шаманства и алхимии.

Он и был скорее шаманом, чем ученым. Околдованные им настоящие ученые, вперемежку со злыми дикарями с его заклинаниями на устах, плясали в огненном круге эпохи. Он вызвал бездну, и та охотно откликнулась. Он достиг всех мыслимых почестей в СССР: его цитировали в языкознании гораздо чаще (!) Вождя народов, противники его учения были размазаны по стенкам... Бездна прожевала и выплюнула: сначала его из жизни, а затем - его идеи из официальной, единственно верной науки. Но не удалось полностью стереть из истории имя этого талантливого, окаянного и несчастного человека - Николая Яковлевича Марра.
Открыв праздничным утром 9 мая 1950 года свежий, пахнущий типографской краской номер "Правды", советские читатели были изумлены. Целая полоса была отдана статье А.С. Чикобавы с резкой критикой "марризма" - учения, монопольно признанного в языкознании Самим. Преодолев оторопь, наиболее проницательные среди научных выпадов Чикобавы разглядели центральный по смыслу: "Искажение Марром правильного понимания национального". Борьба с "вейсманизмом-морганизмом" и "безродным космополитизмом" во всех областях жизни была в самом разгаре...
Объявленная на страницах главного печатного органа партии дискуссия о языкознании продолжалась два месяца, и в ней строго чередовались публикации за и против "яфетической" теории Н.Я. Марра. Дискуссия была завершена 20 июня статьей языковеда, подписавшегося просто - И. Сталин. В статье со скромным обаянием, свойственным автору, развенчивался культ "антинаучной теории Марра", на "яфетидологии" ставился жирный крест. Несмотря на марксистскую риторику "гения человечества", наукам о языке было разрешено вернуться на исходные позиции - ошельмованного дореволюционного языкознания.
Через две недели ученик и преемник Марра - И.И. Мещанинов выступил в "Правде" с публичным покаянием: "Мы увидели всю порочность того теоретического пути, по которому шли..." С тех пор и до самого последнего времени и мифические, и подлинные достижения Н.Я. Марра тщательно вымарывались из практики и истории лингвистики.
Вполне возможно, что Сталина, до своего знаменитого письма в "Правду" консультировавшегося с давним грузинским противником Марра А.С. Чикобавой и старейшим языковедом В.В. Виноградовым, особенно перестал устраивать в "марризме" его национальный нигилизм. Например, Марр писал, что все русские диалекты, и тем более украинский, возникли независимо друг от друга, а если и похожи, то потому, что скрещивались между собой. Еще недавно "лучший друг физкультурников" в своих речах практически цитировал Марра, но теперь, взяв курс на псевдорусский национализм и имперскость, он более не нуждался в яфетических мифах.
Бумеранг вернулся, когда Николая Яковлевича Марра уже 16 лет не было в живых.
Запустил ли он сам этот бумеранг? Был ли законченным злодеем этот анфан террибль языкознания или сам стал жертвой своей людоедской эпохи? Кажется, Ницше писал, что палач заблуждается в том, что не причастен к боли своей жертвы, а жертва - в том, что она не причастна вине... Вся жизнь Марра была иллюстрацией этого парадоксального утверждения, хотя многим казалось, что этот человек был вообще "за гранью добра и зла". Так не бывает! Осознает ли это человек или нет, но его добро и зло ложатся на чаши весов. В случае с Марром обе чаши были полны до краев, и которая перевесила. Бог весть!
...Сын шотландца, переселившегося в Грузию, и грузинки, Николай с детства отличался недюжинными способностями и отменными странностями. В самой его фамилии есть что-то призрачное - мара, мираж... Фамилия досталась ему от отца - Якова (Джеймса) Патриковича (по другим сведениям - Якова Монталя) Монтегю-Марра, шотландца, почему-то поселившегося в XIX веке в Грузии и разводившего там чайные кусты. (Он стал основателем Кутаисского ботанического сада). Мать - не очень образованная гурийка (Гурия - историческая область в Западной Грузии) Агафия Магулария была второй женой чудака-шотландца. У родителей Марра не было общего языка (он говорил по-английски и по-французски, она - только по-грузински), и они были разного вероисповедания, так что родившемуся в Кутаиси Николаю даже отказывали поначалу в свидетельстве о рождении. До окончания университета он считался британским подданным. Родным языком его был грузинский, а русскому Марр научился только в гимназии и до конца жизни говорил на нем с акцентом и ошибками. Например, он писал "Учение об языке", а его ученики конфузливо исправляли гения.
В кутаисской гимназии Николай был одним из самых успевающих и... странных учеников. Пропустив полгода по болезни, он вдруг принимает отчаянное решение - уйти и стать телеграфистом. Мать не дала ему этого сделать. Дабы выучить самостоятельно несколько иностранных языков, он почти не ходит на занятия, но... его переводят с отличными оценками из класса в класс. Увлекшись греческим языком, он просит начальство... оставить его на второй год в 8-м (выпускном) классе, чтобы еще немного усовершенствоваться. Рьяного гимназиста признают душевнобольным и не исключат из гимназии только благодаря заступничеству попечителя учебного округа...
Юный Марр редактирует рукописную гимназическую газету, в которой пописывает зажигательные стишки, приветствует убийство Александра II и даже призывает "взяться за оружие", чтобы освободить "родную Грузию" от русских захватчиков.
Позднее услужливые советские биографы будут всячески раздувать "шалости юности" языковеда в мнимую революционную деятельность. Но Николай Яковлевич никогда оружия в руках не держал, в революционных кружках не состоял и позже - вплоть до революции - был верноподданным российской короны. При голосовании в советах университета он нередко блокировался с правыми профессорами, его избирали старостой грузинской церкви и даже назначили цензором армянских книг. Много позже он - единственный из членов Императорской академии - вступит в ВКП(б)...
По окончании гимназии перед молодым человеком "низкого" происхождения с национальной окраины были открыты только две карьеры: научная или духовная. Поколебавшись, он выбрал первую. Кавказским стипендиатом Николай Марр едет поступать на факультет восточных языков Петербургского университета, где записывается изучать сразу все языки Ближнего Востока и Кавказа. На факультете такого еще не было! И он действительно выучил все эти языки, изумив видавших виды профессоров. Тогда, на студенческой скамье ему впервые приходит в голову идея о родстве ряда грузинских и семитских языков, которую он начинает культивировать. Он ставил себе задачу - доказать великое мировое прошлое народов Кавказа.
Что делает влиятельной ту или иную теорию при жизни автора? Неопровержимые факты? Да нет, чаще вовсе не они. Звезда, талант, напряженный труд - тысячу раз да, но этого мало! Кажется, дело в чем-то ином - более тонком, "астральном", а с другой стороны - грубоматериальном, до цинизма. Решив стать грузиноведом еще в гимназии, а позже расширив свое увлечение на весь Кавказ, он пронесет его через всю жизнь. Парадокс в том, что маниакально возвеличивая роль народов Кавказа, Марр мыслил не в национальных, а "в мировых" и даже "космических" категориях - был "космосополит". Какой-то бесенок, сидевший в нем, подталкивал ученого не останавливаться, углубившись в одну область, а смело шагать через барьеры, вовлекать в водоворот беспокойной мысли все новые и новые области. Хорошо знавшие Марра называли его "лунатиком", говорили о его "огненной интуиции", способности гипнотизировать и сторонников, и противников. Те, кто не был до конца заворожен, отмечали научный авантюризм, крепчавшую со временем бездоказательность и презрение к фактам, при отсутствии подлинно глубокого знания науки о языке. "Великий" языковед Марр не прослушал даже курса лекций по сравнительной лингвистике. Он был невеждой слишком во многих вопросах, за которые брался. Гордыня самоучки сплеталась с недюжинным умом, властолюбием и... непосредственностью ребенка, околдованного собственным идефиксом...
Этим идефиксом стал для Марра "яфетизм", выросший из грузино-, а позже - кавказофилии. Согласно Библии, Яфет (Иафет) был одним из сыновей - праотца Ноя, потомство которого имело отношение к Кавказу. Еще на университетской скамье Марр изобрел термин "яфетические языки" сначала для обозначения родственности грузинского, сванского, мегрельского и чанского языков с семитскими и хамитскими (от Сима и Хама - других сыновей Ноя, потомки которых после расселения дали согласно Марру родственные языковые семьи). Это было весьма смело (хотя и не слишком доказательно), но в целом оставалось в рамках позитивной науки. Дальше - больше: к "яфетической семье" он начал привлекать все древние мертвые языки Средиземноморского бассейна и Передней Азии и некоторые редкие живые языки - по принципу, как он сам говорил, "что плохо лежит".
Если бы Марр остался в рамках кавказоведения, он был бы вправе рассчитывать на степенную научную карьеру и (по его недюжинным талантам!) заслуженную мировую известность специалиста. Но этого Марру было мало - слишком сильна закваска пророка и ниспровергателя. Свою сильную сторону - в исследовании материальной культуры древности, свои способности к языкам он бросает в "реактор" плохо знакомой ему науки лингвистики, самонадеянно уверившись в блестящем конечном результате. Метод его сногсшибательных языковедческих "находок" можно иллюстрировать так. Известно, например, что на территории Греции до греков жил народ, именуемый пеласгами, про который ничего не известно, кроме того, что греки их язык не понимали. Марр находит сходство между названием "пеласги" и "лезгины" и ничтоже сумняшеся дарит греческим аборигенам новую родину - его любимый Кавказ. Или вот доказательство классовости языков. В Древнем Риме были, как известно, патриции и плебс. Николай Яковлевич выделяет в последнем слове ничего не значащий кусок с буквами "е и б" и тут же находит сходство с показателем множественного числа в грузинском языке. Вывод: римские плебеи - яфетиды, как и грузины, а патриции - это завоевавшие их индоевропейцы.
Он попытался "породнить" грузинский и армянский языки (последний, в отличие от первого, был твердо признан индоевропейским). Пользуясь похожим звучанием некоторых слов в говоре простонародья, он делает вывод: языки "плебса" этих народов родственные и "яфетические". А вот язык армянских аристократов - это язык индоевропейских завоевателей. Позже это "классовое" различие языков, эти наглые завоеватели-индоевропейцы, угнетавшие "исконных яфетидов", заполнят уже "в полный рост" его труды советского времени.
Тогда с молодым невеждой-наглецом светила лингвистики не очень-то и спорили, слишком уж анекдотичными казались его взгляды. Тем более что реальные заслуги Николая Марра вызывали всеобщее уважение. Начав раскопки Ани - древней армянской столицы, основав анийский музей, выпустив целый ряд превосходных трудов, он основал свою школу научной археологии. По свидетельству очевидца, "маррами" в Армении тогда вообще стали называть археологов, и до сей поры армяне с благодарностью хранят память о нем.
Ему везло - он обнаружил на Синае и перевел уникальный древний грузинский христианский трактат, считавшийся утерянным. Его идеи связи развития материальной культуры и языков плодотворны до нынешнего дня, а некоторые научные труды по языкам, литературе и этнографии народов Кавказа стали классическими. Он один работал как целый научный институт со множеством сотрудников - и научные награды и степени Российской империи вполне заслуженно не заставляли себя ждать. Ну как не простить такому таланту лингвистические "чудачества"?!
Октябрьскую революцию академик Марр принял и сразу же включился в научно-организационную работу. Почувствовав стихию, в чем-то родственную его собственной клокочущей энергии, он поставил на нее, а та сделала ответную ставку. Сочувствующего "спеца" назначают членом различных культурных комиссий и коллегий, ему лично благоволят влиятельные большевики Бухарин, Преображенский, Луначарский, Фриче. Так началось его сращение с большевистской властью. Он не внял предупреждениям свыше: в 1917-1918 гг. гибнут в пути все материалы его любимого анийского музея, в огне Гражданской войны сгорает его младший сын-красный курсант...
Справедливость требует сказать, что в бурной деятельности Марра и после революции было немало добрых дел. Организованная им Академия истории материальной культуры (ГАИМК), к которой, кстати, восходят многие наши академические институты археологии и этнографии, стала настоящей Меккой для гуманитарной интеллигенции. Она получала там кое-что важнее хлеба - надежду на смысл собственной деятельности, водопад новых идей. Под непосредственным и косвенным влиянием Марра были созданы многие "языковые институты", составлены грамматики для народов СССР не имевших письменности. В 1933 г. академик воспротивился унификации алфавитов грузинского и армянского языков под кириллицу, и варварский план не был выполнен. Очевидцы рассказывали, что он несколько раз даже спасал ученых от ГПУ. Внимательный и простой в общении, он мог поддержать, помочь. Но мог и походя растоптать собеседника, даже не заметив этого.
По рассказам очевидцев, однажды, еще на раннем этапе своей деятельности, Марр выступал в Армении и трактовал какие-то фразы армянского языка. С места встает армянин и говорит: "Вы неправильно трактуете - я носитель языка" - Марр мгновенно выпаливает: "Рыба хочет стать ихтиологом!"
Будучи уже полностью порабощен (и поработив языкознание всей страны) своей бредовой "яфетидологией", этот человек мог рассыпать мысли, предвидения, намеки, гениальность которых подтверждается только сегодня... Послушав Марра один раз, языкознанием (его языкознанием!) часто шли заниматься люди, совершенно далекие и от "яфетидологии", и от лингвистики вообще.
Создав в 1921-1922 гг. яфетический институт (первоначально он располагался на квартире академика), Марр сумел привлечь в качестве сотрудников и консультантов блестящих ученых-гуманитариев с мировым именем; лишь единицы из них стали впоследствии адептами марризма. Марр был в зените своей славы - еще не предписанной сверху. Его яркая личность, парадоксальность идей казались многим такими привлекательными - футуристичными, созвучными времени. Казалось, наступило время революций во всем: большевики потрясли "буржуазное общество", Эйнштейн - физику. Стали известны невиданные, глубокие идеи Вернадского, открытия Чижевского. Переворот в литературе, в живописи... И вот появляется человек - царский академик (!), нашедший язык с новой властью, несущий революционную теорию в скучное языкознание разрозненных фактов. Друживший с ним (и с большевиками) Брюсов восторженно писал: "...от дней Атлантиды несут откровенья для нас яфетиды!".
"Окрыленный" признанием, Марр все дальше уходит в свои яфетические фантазии - связь с пуповиной науки становится все тоньше. Академик едет в заграничную командировку с целью завоевать всю мировую науку о языке, создать международный институт. Но Европа - эта жалкая глупая старуха, принимает его холодно, требует фактов, а не откровений. Марр взбешен: долой "буржуазную науку"!
Отныне он будет господствовать здесь, в Советской России. Начинается подлинное безумие. В 1923-1924 гг. влиятельный Марр публикует ряд работ, в которых декларирует, что расово отличной индоевропейской семьи языков вообще не существует, что вначале был не один праязык, а множество языков, что они не имеют никакого отношения к национальному характеру, являются "орудием классовой борьбы", а после мировой революции неизбежно сольются в мировой язык. Он "открыл" также происхождение всех языков из "диффузных" выкриков первобытных людей. Невесть откуда взялись и его знаменитые шаманские выкрики: "Сад! Бер! Ион! Рош!". На эти первоэлементы, по утверждению Марра, можно разложить любое слово любого языка. Доказывать это он уже и не брался. "Есть вещи, которые не нужно доказывать, их можно показывать", - заявлял языковед-мистик.
Чем дальше, тем больше его произвольные выводы шли вразрез с данными сравнительного языкознания, развивавшегося целое столетие до этого. С каждым новым этапом "яфетической теории" доказательства становились все фантастичнее, пока не были вообще упразднены за ненадобностью. В поздние годы жизни в СССР ему достаточно было голословно декларировать что-то, и это тут же официально объявлялось истиной. Сам он мог жестко критиковать свои еще недавние концепции, но это было запрещено делать другим.
Доказывать и обосновывать его бред должны были теперь все студенты, желающие заниматься языками. И хотя по углам некоторые бывшие почитатели Марра шептали: "Марксизм - марризм-маразм", но говорить вслух, а тем более выступать боялись. Ведь его учение, по выражению историка-большевика Покровского, "вошло в железный арсенал марксизма". Против открыто выступил лишь талантливый филолог и лингвист Евгений Поливанов, но, затравленный "подмаррками", был вынужден уехать в Среднюю Азию. Уже после смерти Марра он был расстрелян как японский шпион...
Про Марра говорили, что сначала он шел один, потом - с учениками, а еще позже - с подхалимами. Парадокс в том, что его личность как магнит притягивала и очень талантливых, и совершенно бездарных людей. Причем это были люди разных профессий. Археолог Бернштам рассказывал, что, услышав как-то страстное выступление Марра, в котором тот рефреном повторял: "Долой Венеру Милосскую, да здравствует мотыга!", бросил все свои занятия и пошел за оратором. Среди его учеников и последователей были крупнейшие ученые: филолог В.И. Абаев, востоковед И.А. Орбели, филолог-фольклорист О.М. Фрейденберг (племянница Бориса Пастернака), отчасти китаист В.М. Алексеев. Все они в той или иной степени не приняли или отошли от наиболее одиозного "марризма", но сохранили искреннюю благодарность и даже преклонение перед своим учителем на всю жизнь. Орбели, отвергнувший фантастические построения Марра середины 20-х гг., день смерти учителя отмечал каждый год как дату траура. А пострадавшая от сталинских репрессий Фрейденберг уже в 1988 г. писала восторженные воспоминания о Марре. Вот ее первые впечатления от лекций Николая Яковлевича: "Рухнули жестокосердие и темный бюрократизм вицмундирной науки. Человечьим, гретым, милым подуло в лицо".
В то же время другие современники вспоминали способ полемики "позднего" Марра. В ответ на слова собеседника "Я вас не понимаю" следовал убийственный аргумент: "И не поймете, пока не измените свое классовое мышление". Академик сердился на непонимание коллег, бранил их последними словами, а опричники из его окружения тем временем делали "оргвыводы". Знал ли он об этом? Наивный вопрос! Конечно, знал, но, поглощенный только собственными идеями, он не желал быть осторожным в словах. А был ли Н.Я. Марр, собственно, марксистом, как декларировал? Для размышления - два его высказывания. Академика спросили во время заграничной поездки: "Правда ли, что ваша теория совпадает с марксизмом?" - "Тем лучше для марксизма", - последовал ответ. В другой раз он обмолвился: "С волками жить - по-волчьи выть".
Сам "великий языковед" словно бы не замечал, как превращался из революционера в догматика, как среди его учеников, количественно преобладая над "очарованными", стали кучковаться циничные шакалы, готовые грызть оппонентов насмерть за банальную карьеру... Опять же справедливость требует сказать, что подлинный террор марризма был развязан именно этими учениками после смерти "учителя". Сидевший и выступавший на многочисленных заседаниях вплоть до "Комиссии по борьбе с хулиганством" член ВКП(б) и ВЦИК, "почетный краснофлотец", академик Марр уходил все дальше в глубины, откуда нет возврата.
Официальные фанфары гремели все яростнее, но он был недоволен собой: затея с созданием мирового языка провалилась, тупые буржуи смеялись над "яфетидологией", да и с самой этой наукой не все клеилось... В октябре 1933-го его хватил удар. Стало ясно, что работать он больше не сможет. В то время, когда "все передовое человечество" готовилось к юбилею его 45-летней научной деятельности, Николай Яковлевич тихо угасал, прикованный к постели. Говорят, что у него в это время были жутко виноватые глаза...
Забавно, что "марризм" косвенно способствовал развитию в СССР структурной лингвистики, занимавшейся "формалистским" анализом текстов и получившей бурное развитие уже в наши годы. Выкрикивая для проформы "яфетические заклинания", серьезные ученые прикрывались именем Марра как щитом, получая невиданную свободу творчества в области, никак не пересекавшейся с марризмом.
И напоследок - несколько неожиданное эхо идей академика Марра в сегодняшнем времени. Размышляя о "всеобщем языке будущего", Марр предсказывал, что этому языку уже будет тесно в звуковых рамках, и в него войдут визуальные элементы. "Язык видеоряда" - это выражение нашей эпохи теле- и видеотехнологий. Оцените неисчерпанный еще потенциал понятия! Нет, что ни говори, умел этот человек завораживать. Ведь сегодня находятся ученые, обнаруживающие в пресловутой марровской зауми "SAL, BER, YON"... предсказание 4-звенного строения человеческого генома!
Наука, как известно, "умеет много гитик". Слишком часто в истории Власть требовала от нее именно этих фокусов - наукообразные мифы, оправдывающие идеологию. Власть думает, что заказывает под себя ученого, а ученый, что удачно использует власть. И та и другой ошибаются - их использует некто третий, смешливый и с рожками. Сумасшедшие нордические идеи Горбигера, объявленные в фашистской Германии истиной, мифы "народного самородка" Трофима Лысенко и изощренного интеллектуала Николая Марра при всей их вызывающей разности - из одного инфернального источника. Зияющая бездна всегда открыта для новых заказчиков...