ИСТОРИЯ СЛОВ
В. В. ВИНОГРАДОВ

Назад Содержание Вперед

ПАДИ!

«Поди, Поди!» — раздался крик...

Пушкин. Евгений Онегин

(гл. 1, стр. XVI)

Процесс превращения знаменательных слов или их форм в междометия мало изучен. Относящиеся сюда языковые факты, засвидетельствованные на протяжении веков достоверными показаниями, заслуживают всяческого внимания. На основе их изучения могут быть установлены некоторые общие закономерности аффективного преобразования слов. Социально-исторические и культурно-бытовые факторы и в этом кругу речевых отношений играют громадную роль. Иллюстрацией может служить история кучерского выкрика пади! Историко-бытовые основы его возникновения так изображаются у И. И. Лажечникова в романе «Басурман»: «Когда усадили Ивана Васильевича в тапкан, который можно было познать за великокняжеский по двуглавому орлу, прибитому к передку, несколько боярских детей поехало верхом вперед, с возгласом: пади! пади! До шести боярских детей шло у боков, оберегая ежеминутно экипаж от малейшего наклонения и поддерживая его на себе при спусках, очень опасных, потому что лошади запряжены были в одни гужи, без дышла (заметьте, дышло у наших предков была вещь проклятая). Несколько бояр ехало сзади верхами, между ними художник и лекарь. Ехали шагом. Лишь только слышался громкий возглас: пади! все, что шло по улице, в тот же миг скидало шапки и падало наземь. — Этот раболепный обычай, — сказал Аристотель своему молодому товарищу, — перешел сюда со многими подобными от татар. Владычество их въелось сильною ржавчиной в нравы здешние, и долго русским не стереть ее» (ч. 2, гл. 3).

Этот обычай был изжит в Петровское время. Но самый крик пади! пади! культивировался и передавался по традиции в той социальной среде, которая обслуживала высшие круги столичного дворянства. Этот выкрик составил неотъемлемую принадлежность этикета, связанного с лихими поездками по городу привилегированных слоев столичного общества.

Н. И. Греч в «Записках о моей жизни» так описывает смерть Екатерины и воцарение Павла: «Должно знать, что в те времена мальчики-форейторы кричали пади с громким продолжительным визгом и старались высказать этим свое молодечество. С этого дня они утихли, и варварская мода более не возобновлялась» (Греч 1930, с. 136).

Из дворянских кругов этот экспрессивный выкрик вместе с другими особенностями аристократического бытового театра перешел и к богатому столичному купечеству. Ср. в статье Вл. Сорокина «Из воспоминаний о крепостном праве»: «В старину именитое петербургское купечество щеголяло своими пышными выездами. В большие годовые праздники по главным улицам столицы нередко мчались огромные, роскошные кареты четверкою откормленных тысячных коней, с мальчиком-форейтором впереди, звонко оравшим во все горло: ”па-а-ди!“» (Русск. старина, 1909, февраль, с. 399).

Форейторское и кучерское междометие пади!, ставшее криком предостережения и утратившее уже к концу XVIII в. свой глагольно-реальный смысл, продолжало жить в дворянской и бытовой купеческой среде до конца XIX в. Но оно становилось все более пустым, архаическим.

У И. И. Панаева в повести «Онагр»(1841): «Однажды (это было в первых числах марта) онагр ехал по Гороховой улице, а офицер с серебряными эполетами перебегал через дорогу...

— Пади! закричал ему кучер онагра» (Панаев, 1888, 2, с. 134). У того же Панаева в очерке «Внук русского миллионера»: «...купил его для того, чтобы весь город кричал, что у него первый рысак, и чтобы прохожие по Невскому разевали рты от удивления, когда он летает на нем, сломя голову, а кучер его как безумный кричит во все горло: ”пади! пади!“. Все это, батюшка, делается из тщеславия» (там же, 4, с. 504).

Ср. в рассказе С. Колошина «Ваш старый знакомый»: «На повороте с Невского проспекта, над самым ухом Ижорина, раздалось громкое ”пади!“ и его чуть не сшибло с ног» («Москвитянин», 1850, № 9—10, с. 49).

У А. И. Левитова в «Фигурах и тропах о московской жизни»: «Я шел убитый до крайнего бессилия и тупости и думал: ”Господи! Куда я пойду?.. Где и с какими людьми я жить смогу?..“

Па-а-д-ди пр-оч-чь! — ревнул на меня с высоты козел блестящей кареты чудовище-кучер, толстый, откормленный и с бородой, превосходящей всякое описание. — Па-а-ди, д-дьяв-ва-ал!

Мое отчаяние живо заменилось во мне в это время новым наплывом неудержимого смеха; но я не засмеялся, а тяжело вздохнувши и закрывши глаза, бросился на самую дорогу, по которой скакала карета» (Левитов, 1911, 7, с. 330).

Ср. у Н. А. Добролюбова в шутливом наброске: «В городе Смехобурге несмотря на раннюю пору, видно было чрезвычайное волнение. Беспрестанно мелькали экипажи, беспрестанно слышались крики лакеев, которые в то время занимали должности, принадлежавшие кучерам в пятидесятых годах. По улицам беспрестанно разносилось грозное: ”падай“, сделанное из старинного ”пади“» («Повесть, написанная на заданные слова»)276.

Но уже с30—40-х годов XIX в. предостерегающее междометие пади представлялось лишь изысканно-экспрессивным пережитком, театральным эмоциональным выкриком, — совсем утратившим свое первоначальное значение. В печатных произведениях это междометие иногда передавалось не формой пади, а формой поди! (от глагола пойти). Это была новая «народная этимология» возгласа, который уже никого не призывал пасть, «ударить лицом в грязь», а мог лишь побуждать отойти или шарахнуться в сторону.

От возгласа пади давно никто не падал, и связь этого междометия с глаголом пасть давно разорвалась. Естественно, что некоторые готовы были понять этимологическую природу этого выражения на основе глагола пойти (в сторону).

В «Княгине Лиговской» М. Ю. Лермонтова эпиграф из «Евгения Онегина» печатается так: «Поди! поди! раздался крик. Пушкин». Соответственно этому и в тексте повести находим: «Спустясь с Вознесенского моста и собираясь поворотить направо по канаве, вдруг слышит он крик: ”Берегись, поди!. .“ Прямо на него летел гнедой рысак».

В. В. Вересаев в своих «Воспоминаниях» пишет о тульском полицмейстере А. А. Тришатном: «Мчится, снежная пыль столбом, на плечах накидная шинель с пу-шистым воротником. Кучер кричит: ”поди“. Все кучера в Туле кричали: ”берегись!“, и только кучер полицмейстера кричал: ”поди!“ Мой старший брат Миша в то время читал очень длинное стихотворение под заглавием ”Евгений Онегин“. Я случайно как-то открыл книгу и вдруг прочел:

...в санки он садится,

Поди! поди!“ раздался крик;

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник.

Я даже глаза вытаращил от радости и изумления: наш Тришатный! Сразу узнал. Наверно, сочинитель бывал у нас в Туле» (Вересаев, с. 77).

Под влиянием все более возраставшей демократизации быта, с одной стороны, и перехода от извозчиков к трамваям и автомобилям — с другой, в конце XIX в. это профессионально-кучерское междометие отмирает, утрачивается. Оно отходит в арсенал литературных средств исторической стилизации.

Ср. у С. Ауслендера в романтической повести «Ночной принц»: «— Пади, пади — раздался свирепый крик, и Миша едва успел броситься из-под кареты в снег» («Апполон», 1909, № 2, ноябрь, с. 41).

Статья ранее не публиковалась. Сохранилась машинопись (6 стр.) с авторской правкой и выписка из рассказа С. Колошина «Ваш старый знакомый». Печатается по машинописи с включением названной выписки, с внесением некоторых необходимых поправок и уточнений. — В. Л.

276 Добролюбов Н. А. Полн. собр. соч., т. 6, М., 1939. С. 640.


Назад Содержание Вперед