Жимерин Дмитрий Георгиевич

Восьмилетний марафон

1946 - 1953

Отрывок из книги В.Л.Гвоздецкого «Дмитрий Георгиевич Жимерин: Жизнь, отданная энергетике»,Москва, Энергоатомиздат, 2006 г.

Главная

После окончания Великой Отечественной войны восстановительные работы на энергетических объектах были продолжены и проходили в соответствии с директивными решениями руководящих органов.

При восстановлении гидроэнергетических объектов в центре внимания находилась Днепровская ГЭС. Скорейший ввод в строй крупнейшего первенца плана ГОЭЛРО имел большое не только народнохозяйственное, но и пропагандистское значение. Днепрогэс был знаменем индустриализации страны и его возрождение символизировало высокую жизнеспособность Советского Союза, неисчерпаемость его социально-экономических ресурсов.

По свидетельству Д.Г. Жимерина: «Восстановительные работы развернулись в декабре 1943 г., после того, как был освобожден правый берег Днепра. Учитывая их большой объем, Наркомат электростанций создал новую специальную организацию под старым названием “Днепрострой” во главе с крупным специалистом, заместителем наркома Ф.Г. Логиновым. Главным инженером был назначен высококвалифицированный гидротехник И.И. Кандалов. Туда же приехали опытные инженеры, техники, мастера. Большую помощь при решении сложнейших технических вопросов, возникавших в процессе восстановления, оказывали прославленные гидротехники: один из составителей плана ГОЭЛРО и руководителей сооружения Волховской ГЭС и Днепрогэса, заместитель наркома акад. Б.Е. Веденеев и А.А. Беляков. Сразу встала проблема: восстанавливать Днепрогэс без изменений или провести некоторую его модернизацию? Наметили увеличить напор воды, нарастив затворы плотины, и установить вместо разрушенных более совершенные и мощные гидроагрегаты. Часть оборудования была заказана в США, но основное изготовлено на наших заводах».

На Днепровском гидроузле были проведены большие по объему и технически сложные работы. Взорванные до основания напорная стенка аванкамеры перед зданием ГЭС и само здание были разобраны и вновь построены, заново проведены работы по бетонной облицовке откосов в районе порта и сооружению портовых причалов.

В 1947 г. был завершен первый этап восстановления: введены в эксплуатацию три агрегата мощностью по 72 тыс. кВт каждый. Полностью восстановительные работы завершились в 1950 г. Установленная мощность станции составила 650 тыс. кВт, то есть на 90 тыс. кВт выше предвоенного уровня. До возведения волжских гидроэлектростанций Днепровская ГЭС оставалась самой крупной в СССР и Европе.

 

На них лежала вся ответственность за восстановление Днепрогэса, 1946 год

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 апреля 1948 г. за большую работу по восстановлению Днепровской ГЭС Д.Г. Жимерин был награжден третьим орденом Ленина.

Какими бы важными и трудоемкими ни были меры по возрождению разрушенных ГЭС, основной массив восстановительных работ приходился на теплоэнергетические объекты. Это объяснялось доминирующим положением ТЭС в мощностном балансе выведенных из строя станций. Из общей мощности электростанций, потерянных во время войны, более 4 млн. кВт, то есть 80%, приходилось на долю ГРЭС и ТЭЦ. В состав большинства энергосистем входили только тепловые электростанции. Так обстояло дело в Донбасской, Ростовской (включая районы Краснодара и Новороссийска), Харьковской, Киевской, Одесской, Волгоградской, Белорусской, Литовской, Эстонской, Воронежской, Пензенской, Брянской энергосистемах. Быстрое и качественное восстановление ТЭС было главным условием возрождения энергетики страны.

Вспоминая о своем опыте руководства восстановлением ТЭС, Д.Г. Жимерин отмечал, что главную трудность составляло возвращение в строй паровых котлов и турбин. Наиболее ответственной частью в парогенераторах был барабан, к прочности и надежности которого при эксплуатации предъявляются повышенные технические требования. Во избежание аварий барабаны делались цельнокованными, затем их стали изготовлять сварными. При появлении дефектов или волосяных трещин по правилам эксплуатации барабаны подлежали замене.

После освобождения захваченных территорий, когда было установлено, что почти на всех ТЭС барабаны паровых котлов подорваны, наши специалисты приняли смелое техническое решение восстанавливать их путем сварки.

Первый опыт по сварке барабана был проведен на Краснодарской ГРЭС, где на пробоину наложили металлическую заплату и тщательно ее приварили. Испытания и контроль сварного шва подтвердили правильность принятого решения о сварке барабанов. В последующем этот метод стал применяться в широких масштабах. Лишь с 1943 по 1945 гг. с его помощью были восстановлены 90 из 130 подорванных барабанов, остальные ввели в строй уже после окончания войны.

Основу гидроэнергетической программы Советского Союза в 40-е – 50-е годы составило проектирование и сооружение каскада волжских ГЭС.

21 августа 1950 г. в центральной прессе было опубликовано постановление Совета Министров СССР «О строительстве Куйбышевской гидроэлектростанции на реке Волге».

31 августа 1950 г. центральная пресса опубликовала постановление Совета Министров СССР «О строительстве Сталинградской гидроэлектростанции на реке Волге, об орошении и обводнении районов Прикаспия»

В Подготовка к строительству волжских ГЭС велась Министерством электростанций в тесном контакте с Госпланом СССР, а его председатель Н.А. Вознесенский постоянно взаимодействовал с Д.Г. Жимериным. В процессе разработки стратегических и оперативных графиков проведения строительных работ Дмитрий Георгиевич пришел к выводу о необходимости корректировки методики и сроков планирования сооружения гидроэлектростанций. Вознесенский придерживался другой точки зрения. Большой и важный вопрос, по просьбе министра, был вынесен на рассмотрение совещания руководителей страны, состоявшегося под председательством И.В. Сталина. В интервью известному историку Великой Отечественной войны Г.А. Куманеву Д.Г. Жимерин рассказал о том, как проходило обсуждение проблемы: «Я написал записку Сталину относительно того, что сооружение гидроэлектростанций нужно планировать не по пятилеткам, а на пятнадцатилетний срок. Доказывал всем, что гидроэлектростанции – сложные сооружения, и их строительство никак не укладывается в пятилетний срок. А раз не укладывалось, раз срока пуска не было, то капиталовложения для этой цели в данной пятилетке отпускались минимально, в урезанном объеме. А когда наступала следующая пятилетка, то этот малый объем не давал возможности пустить станцию в действие. И нужно сказать, что Сталин сразу понял это. Ведь и ленинский план ГОЭЛРО был рассчитан на 10–15 лет.

Обсуждается данный вопрос у Сталина. И вдруг на этом заседании выступает Вознесенский с разгромной речью… Он не рассматривал этот вопрос по существу, не опровергал мои предложения, обоснования, выводы. Он построил свою речь по-другому. Что вот Жимерин ставит своей целью разломать, разрушить стройную систему сталинских пятилеток. Предлагая сооружать электростанции в течение пятнадцатилетнего срока, он, мол, подрывает сталинские пятилетки. Такова была программная речь председателя Госплана СССР.

Объяснять Вам мое состояние, полагаю, нет необходимости. Ведь мне фактически были предъявлены политические обвинения с наличием таких формулировок, как “сознательный подрыв сталинских пятилеток”. Под них, мол, я подкладываю бомбу… Я понимал: если промолчу или займу чисто оборонительную позицию, то, наверное, результат для меня может оказаться весьма плачевным.

Нарком Д.Г..Жимерин (в центре) на Днепрогэсе. Объяснение дает начальник строительства Ф.Г. Логинов.

Поэтому я решил разговор перенести от чисто практических дел в политику. Я выступил с очень резкой речью. Сталин молча слушал мой доклад, также, как и выступление Вознесенского… Я сказал, что товарищ Вознесенский не понимает особенностей строительства гидроэлектростанций. Он, видимо, некомпетентный в этом деле человек. И вместо того, чтобы разобраться, как ему положено в качестве председателя Госплана, Николай Алексеевич встал на путь чисто формального обвинения. Я решил “или, или”, терять мне было нечего. И должен сказать, что Сталин все понял, он не остановил Вознесенского, а потом не остановил и меня с моей резкой речью.

Когда окончилась перепалка, Сталин спокойно сказал буквально несколько слов (и начал он не с критики ни меня, ни Вознесенского). Вот, говорит, товарищ Жимерин внес предложение – 15 лет отвести на сооружение гидроэлектростанций. Я думаю, он увлекается: 15 лет – это очень длительный срок строительства. Но, с другой стороны, товарищ Жимерин прав: за пять лет крупную гидроэлектростанцию соорудить невозможно. Вот 10 лет, это, наверное, наиболее подходящий срок.

И потом Сталин сказал следующее (и меня особенно поразила его логика): откуда, говорит, родилась пятилетка? Она родилась как среднее. Для тяжелой промышленности, например для металлургии, энергетики, она мала. Там за пять лет строить очень трудно. А для легкой промышленности пятилетка велика. Любое предприятие легкой промышленности мы можем и строим за три года. Поэтому и был выбран такой средний вариант – пять лет.

Другими словами, Сталин отвел политические обвинения относительно подрыва пятилеток. А в итоге заявил: наверное, все-таки нам нужно принять решение, чтобы строительство гидроэлектростанций планировать на десять лет. И такое решение было принято.

В качестве руководителя отрасли Д.Г. Жимерин часто контактировал с И.В. Сталиным. Вождь высоко ценил в нем профессионализм, работоспособность, честность и бесстрашие. Он доверял своему выдвиженцу и в беседах часто называл его на «ты». Это свидетельствовало о расположении Верховного. Однако и сущность натуры Сталина, и напряженнейшая военная и послевоенная обстановка были таковы, что единственный сбой в работе отрасли или личная ошибка наркома могли привести к самым трагическим последствиям.

Д.Г. Жимерин в полной мере отдавал отчет в непредсказуемости и уязвимости своего положения. Но в иерархии его ценностей высшее место занимали интересы безопасности и процветания Родины, которые тысячами нитей замыкались на И.В. Сталина. Дмитрий Георгиевич был лишен политических пристрастий, никогда не руководствовался конъюнктурой текущего момента, обладал трезвым аналитическим умом и полагал, что в силу сложившихся обстоятельств вождь Советского Союза являет собой фигуру, наиболее адекватную эпохе и задачам, которые стоят перед страной. Нарком ценил в Сталине организаторский талант, высокую работоспособность, большую волю, прекрасную память, глубокое понимание внутренних и внешних проблем страны и видение путей их решения. Он знал недостатки и слабые стороны вождя и четко осознавал, что при общении с ним нельзя допускать, как минимум, трех вещей: непрофессионализма, неискренности и необязательности. Этих изъянов Сталин не прощал никому.

Сталину можно было доказать невыполнимость того или иного задания. Он принимал отказ в случае его убедительной мотивировки, но требовал делать это на начальном этапе, а не на финишной прямой. В беседах с Д.Г. Жимериным Сталин неоднократно говорил: «Если у тебя все так складывается, что ты видишь: выполнить никак не сможешь,– вовремя доложи об этом. А не тогда, когда уже срок выполнения подошел или подходит».

Д.Г. Жимерин позволял себе полемизировать со Сталиным, возражать ему и отстаивать собственную позицию. Руководитель страны не сразу, но под давлением весомых аргументов не раз принимал точку зрения наркома. На проходивших в кабинете вождя совещаниях по вопросам развития энергетики между их участниками часто возникали острые дискуссии. Хозяин кабинета, как правило, молча ходил вдоль длинного стола и внимательно следил за полемикой. В большинстве случаев он принимал точку зрения Жимерина. Это происходило благодаря глубокому знанию Дмитрием Георгиевичем обсуждавшегося вопроса, его хорошей подготовленности к заседанию и безупречной логике при отстаивании своей позиции.

Однажды, как вспоминал Д.Г. Жимерин, Сталин вызвал к себе Л.П. Берию, его и С.Я. Жука для обсуждения места строительства плотины Куйбышевской ГЭС. «Сталин, выйдя в соседнюю комнату, принес большую карту, по которой стали обследовать, где расположить плотину: в Ставрополе или ближе к Куйбышеву. На вопрос Сталина ни Берия, ни Жук не отвечали, видимо считали, что их мнения могут разойтись с точкой зрения Сталина. Тогда я, взяв на себя инициативу, высказался за сооружение плотины в Ставрополе, указав, что при этом варианте можно осуществить дополнительный переход через Волгу. Неожиданно для меня Берия вдруг сказал: “Но ведь ты мне доказывал, что гидростанцию нужно строить ближе к Куйбышеву”. Довольно резко я ответил Берии, что не обсуждал с ним этого вопроса. Берия уже повышенным тоном продолжал настаивать на своем. Сталин резко и с раздражением сказал ему: “Брось разводить склоку”. Подумав, он добавил: “Что ж, по-видимому, плотину целесообразно строить в Ставрополе”. Берия, а за ним и Жук дружно подтвердили: “Правильно, товарищ Сталин. Это лучший вариант».

Были случаи, когда Сталин не соглашался с точкой зрения Д.Г. Жимерина. Но при этом он всегда до конца выслушивал доклады наркома, будь то выступление на Политбюро, или личная беседа в кабинете. «Вскоре после войны,– вспоминал Дмитрий Георгиевич,– я докладывал на Политбюро вопросы о сооружении Кременчугской ГЭС на Днепре (выше Днепрогэса) и принятии постановления насчет пятнадцатилетнего плана строительства гидроэлектростанций. Необходимость возведения Кременчугской ГЭС диктовалась тем, что Днепрогэс, имея малый объем водохранилища, из-за нехватки воды зимою снижал мощность с 650 до 200–300 МВт. По проекту новая ГЭС должна была, удерживая весенние паводки, срабатывать их в зимнее время, за счет чего зимняя мощность Днепрогэса могла увеличиться вдвое. Но при сооружении Кременчугского водохранилища затапливалось много земли, что настораживало И.В. Сталина, и он спросил, почему мы не предлагаем сооружать более мелкие ГЭС в верховьях реки с малыми водохранилищами. Доложив, что строительство малых ГЭС обходится дороже и они менее эффективны, я продолжал настаивать на своем предложении. Тогда оппонент задал неожиданный вопрос: бывал ли я когда-нибудь в верховьях Днепра. После моего отрицательного ответа Сталин сказал: “А я там воевал, вот съездите туда, осмотритесь, тогда и вступайте в спор”».

Далее, по воспоминаниям Д.Г. Жимерина, события развивались следующим образом: «Неудовлетворенный отклонением сооружения Кременчугской ГЭС я договорился с секретарем ЦК Украины Мельниковым направить письмо Сталину о целесообразности ее возведения. На второй день после отсылки этой бумаги мы получили ее обратно с резолюцией: “Отклонить предложение тт. Жимерина и Мельникова как неправильное. И.Сталин”».

После смерти Сталина проект строительства Кременчугской ГЭС все же был реализован. Ее сооружение началось в 1954 г. и длилось шесть лет. В 1960 г. станцию ввели в эксплуатацию. Мощность ГЭС составляет 625 МВт, а среднегодовая выработка электроэнергии – 1,5 млрд. кВт-ч.

В отличие от деловых и ровных отношений с И.В. Сталиным и Г.М. Маленковым, с Л.П. Берией у Д.Г. Жимерина не было взаимопонимания, и они имели разные точки зрения по большинству вопросов. Дмитрий Георгиевич следующим образом отзывался о Берии: «Я был продолжительное время после Маленкова в подчинении у Берии. Нужно сказать, что каждый из них при первой беседе со мной заявил, правда по-разному: “Ты отвечаешь за энергетику, отвечаешь головой. Ни на кого не ссылайся, а приучись за все отвечать. Тебе нужна помощь, своевременно обращайся”. Маленков это сказал очень вежливо, очень мягко, я бы сказал, приятно.

Берия ту же мысль выразил по-другому: “Ты (мать твою и т.д.) думаешь, что ты теперь нарком? Ты сегодня нарком, а завтра тебя ногами вперед на кладбище”. Вот такое “ободряющее” вступление. А потом примерно сказал то, что и Маленков. Берия заявил: “Я ничего не понимаю в энергетике, ты несешь полную ответственность, ты принимаешь решения и будешь отвечать за них соответственно. Ты это учти”».

Отношения с Берией у Д.Г. Жимерина были натянутыми и даже враждебными. Они испытывали взаимную неприязнь. Это были абсолютно разные люди, антиподы по мироощущению, шкале ценностей, идеалам, отношению к жизни. Дмитрий Георгиевич в качестве наркома, а позже министра не завизировал ни одного дела против работников отрасли, «сшитого» лубянским ведомством. Как и во времена руководства аварийной инспекцией, он противодействуя возбуждению фальсифицированных дел, отвел беду от многих энергетиков страны.

Трагические страницы советской истории не обошли стороной энергетическую отрасль. Высказанная И.В. Сталиным в докладе на пленуме ЦК ВКП(б) 3–5 марта 1937 г. мысль о том, «…что вредительская и диверсионно-шпионская работа иностранных государств… задела в той или иной степени все или почти все наши организации, как хозяйственные, так и административные и партийные» явилась обоснованием воцарившегося беззакония и произвола.

Противодействие Д.Г. Жимерина в возбуждении фальсифицированных уголовных дел вызывало гнев Л.П. Берии. Он искал удобного случая проучить «зарвавшегося мальчишку» и однажды такая возможность предоставилась.

Вечером 18 декабря 1948 г. в Москве произошла крупнейшая энергетическая авария. На улицах было уже темно, в окнах горели огни, и вдруг город погрузился во тьму. Полностью отключилось электропитание. Обесточились стратегические объекты, остановился транспорт, потух свет в Кремле. Был морозный вечер, и столицу освещали лишь мерцавшие на небосклоне звезды. Беспрецедентная авария была наиболее тяжелым испытанием для Д.Г. Жимерина как руководителя отрасли. Спустя почти сорок лет Дмитрий Георгиевич рассказал о случившемся следующее: «Около 8 час. вечера я по резкому изменению накала электролампочки понял, что где-то в сети произошла крупная авария. Сбежав вниз к дежурной автомашине, я помчался на диспетчерский пункт Московской энергосистемы. Освещения на улицах не было. Окна в домах были тоже темными. Проезжая мимо Кремля, с тревогой заметил, что и он потонул во мраке. Диспетчер доложил, что по непонятной причине отключилась линия электропередачи высокого напряжения, по которой в Москву передавалась энергия Рыбинской ГЭС. Повторные включения линии не давали результата, ибо автоматическая защита вновь и вновь отключала ее. Сталиногорская ТЭС была тогда восстановлена только частично, так что Рыбинская покрывала почти треть необходимой нагрузки. Внезапная потеря такой мощности привела к недопустимой перегрузке других электростанций. Турбогенераторы автоматически стали отключаться.

Московская энергосистема тогда не имела резерва мощностей, и в результате произошел ее “развал”. На нас обрушились тысячи звонков с требованиями “немедленно, экстренно, вне всякой очереди” и т.п. подать электроэнергию. Непрерывно звонили из Кремля. Позднее, при обсуждении случившегося, некоторые излишне горячие головы посчитали это происшествие диверсией. Но после спокойного разбора дела выяснилось, что причина аварии лежала в другом: произошел разрыв одного из трех проводов линии. Разрыв же явился следствием того, что провод выскользнул из соединительной муфты, которая смыкает провода. Возможно, в условиях суровой зимы (декабрь 1941 г.), когда спешно сооружалась линия электропередачи Рыбинская ГЭС – Москва, монтажники слабо запрессовали провод. После того, как причина аварии была установлена, линию удалось исправить, и Москва снова стала получать ток из Рыбинска».

В своих устных воспоминаниях близким уже на склоне своих лет Д.Г. Жимерина более подробно рассказывал об этой аварии: «Как только погас свет, я, не одеваясь, стремглав вылетел из кабинета и через 5 минут был на диспетчерском пункте Мосэнерго, расположенном на Раушской набережной, практически напротив министерства. Когда я вбежал в диспетчерскую, там было полно народа. Среди толпившихся находилось несколько человек “с Лубянки”, невероятным образом оказавшихся в здании Мосэнерго раньше меня. В крикливо-грубой манере они сразу же стали настаивать на диверсионном характере аварии. Побледневшие от страха диспетчеры с трудом и путаясь выполняли необходимые первоочередные действия.

Вдруг резко распахнулась дверь, и в диспетчерскую ворвался в сопровождении нескольких офицеров Берия. Ситуация еще более обострилась. Криком и нецензурной бранью он полностью парализовал работу персонала. Тогда я вмешался в ситуацию и потребовал, чтобы все представители “органов” немедленно покинули диспетчерский пункт. От такой “дерзости” Берия лишился дара речи. В следующий миг ситуация еще более накалилась. Берия стал упрекать меня в непрофессионализме и угрожать, что “это так тебе не пройдет”. “А почему Кремль до сих пор в темноте, когда по правилам технического обслуживания должна была быть немедленно задействована система резервного автономного электропитания, находящаяся в Вашем ведении?”– парировал я сыпавшиеся в мой адрес угрозы. Своим вопросом я попал в “десятку”. Крикливый пыл Берии угас, стрельнув в меня злобным взглядом, он вместе со своими подчиненными ушел из диспетчерской, крикнув с порога: “Разговор продолжим завтра”».

На следующий день для выяснения обстоятельств аварии Д.Г. Жимерин и управляющий Мосэнерго М.Я. Уфаев были вызваны к Берии. В приступе гнева Берия выхватил пистолет и направил его на Уфаева. Жимерин мгновенно заслонил его собой и бросил в лицо Берии: «Стреляйте, он не виноват!». В этот момент по телефону правительственной связи раздался звонок. Звонил помощник И.В. Сталина А.Н. Поскребышев: Дмитрия Георгиевича вызывал Верховный. Жимерин и Уфаев тотчас покинули главный кабинет на Лубянке. Через 5 минут нарком был в Кремле. Он подробно проинформировал Сталина об обстоятельствах аварии и принятых мерах, не сказав при этом ни слова о произошедшем у Берии. О трагическом эпизоде стало известно от Уфаева.

По своей природе Д.Г. Жимерин был очень четким, собранным и организованным человеком. Эти качества в полной мере проявились и в руководстве им энергетикой. Как в повседневной работе, так и при планировании развития отрасли Дмитрием Георгиевичем был определен перечень наиболее значимых проблем, от решения которых зависел ход и результаты энергетического строительства. Постепенно у министра выработались методологические основы руководства отраслью, алгоритм управления, в основе которого лежал проблемно-отраслевой подход. Он выстраивал по степени значимости наиболее актуальные текущие и важнейшие перспективные «сквозные» вопросы (ввод новых мощностей, повышение эффективности производства, форсирование автоматизации и механизации технологических процессов, снижение аварийности, создание ремонтной базы и др.) и проецировал их на задачи и положение дел в наиболее крупных секторах отрасли. Такой подход не был абсолютно новым, его придерживались и предшественники, но именно Д.Г. Жимерин узаконил его и ввел в качестве обязательного в практику своей деятельности.

Строго следуя проводимой в стране политической линии, Д.Г. Жимерин в то же время оставался верен выработанным принципам взаимоотношений с людьми. В условиях идеологически воспаленного послевоенного времени он не изменил основным чертам своего характера – смелости и порядочности. Одним из моментов, где они проявились в полной мере, стала кампания «борьбы с космополитизмом, низкопоклонством перед западом и его тлетворным влиянием на умы советских людей». Этот период обернулся нелегким испытанием для советских евреев, столкнувшихся с различными ущемлениями по национальному признаку. «Выявление внутренней эмиграции проводников буржуазной морали» неминуемо должно было докатиться и до крупнейшего ведомства страны – Министерства электростанций. Д.Г. Жимерин в оценках людей никогда не руководствовался «пятым пунктом». Главными для министра были профессиональные и человеческие качества его сотрудников.

В один из январских дней 1949 г. на прием к министру пришла группа авторитетных работников центрального аппарата ведомства, евреев по национальности, обеспокоенных нагнетавшейся в обществе атмосферой «охоты на ведьм». Уполномоченный коллегами известный энергетик Б.М. Лерер высказал Дмитрию Георгиевичу озабоченность возможным возникновением у него, как министра, трудностей в связи с «национально-кадровой засоренностью» ведомства и заявил о готовности всех пришедших уволиться «по собственному желанию». Д.Г. Жимерин, жесткий и лаконичный по природе, в несвойственной ему неторопливо-сердечной манере, выйдя из-за рабочего стола и разместившись с посетителями в мягких креслах в углу большого кабинета, повел неформальный и задушевный разговор. Он заверил обеспокоенных коллег в том, что у них еще очень много дел, которые можно решить лишь сообща, и что он дорожит ими как опытными профессионалами, с которыми вместе немало сделано и еще более предстоит. Как позже вспоминал Борис Маркович Лерер: «Дмитрий Георгиевич проводил нас до двери кабинета, каждому крепко пожал руку и с выражением в глазах теплоты и одновременно твердости напутствовал: “Возвращайтесь на свои места, ни о чем не беспокойтесь и продолжайте работать. За все отвечаю я”. Как всегда министр был верен своему слову. Ни один работник ведомства не пострадал от зигзагов борьбы с “безродными космополитами”.

Помочь, поддержать и защитить человека, а в трагической ситуации и в прямом смысле слова заслонить его собой, как это было в случае с М.Я. Уфаевым, – составляло незыблемый нравственный императив Дмитрия Георгиевича. Он очень многое делал для создания и поддержания в руководимом им ведомстве атмосферы коллективизма, доброжелательности, взаимопомощи, принципиальности, публичности, ощущения сотрудниками прочности своего социального положения.

Д.Г. Жимерин жестко пресекал любые попытки наушничества, подхалимажа, установления с ним неформальных отношений через подношения и оказание различных знаков внимания. Как вспоминает дочь - Ирина Дмитриевна Михайлова: «Подарки и всякого рода “гостинцы”, завозившиеся к нам гонцами, отец немедленно переправлял в столовую министерства или в подведомственные детские сады и дома». Попытки высокопарно-угодливых славословий и лести в адрес министра неизменно достигали обратного результата. Неподкупность и твердое следование принципам чистоты и прозрачности в отношениях высоко ценились подчиненными.

Министр избегал ситуаций, порождавших возможность установления с кем бы то ни было «свойских» взаимоотношений, но при этом не стремился к нарочитой дистанцированности и равноудаленности от членов коллектива. В нем полностью отсутствовали высокомерие, заносчивость, амбициозность, номенклатурная чванливость. Он не допускал в отношениях с коллегами фамильярности, панибратства и тем более грубости; с уважением относился к подчиненным, не ущемлял в них чувства собственного достоинства, никогда не давал повода к ощущению ими разницы весовых категорий. Трудолюбие, честность, естественность и открытость, справедливость, строгость и полное неприятие безделья, пустословия и демогогии – эти важнейшие составляющие духовного поля руководителя отрасли – формировали трудовую и нравственную атмосферу в энергетическом сообществе 40-х – 50-х годов.

Д.Г.Жимерин (первый слева сидит) среди награжденных после вручения ему четвертого Ордена Ленина, 1953 г.

Исповедывавшаяся министром шкала ценностей была своего рода противодействием стяжательству, казнокрадству и мздоимству. В целом практиковавшиеся им нормы взаимоотношений поддерживались коллективом центрального аппарата министерства, но были и исключения. Одно из самых порочных явлений советского прошлого – вымышленные анонимные доносы – не обошло стороной энергетическое ведомство и его руководителя.

Жена Дмитрия Георгиевича – Нина Владимировна Жимерина вспоминала: «Однажды на имя заместителя председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) М.Ф. Шкирятова поступил “сигнал” на Д.Г. Жимерина о том, что он “за месяц выпил ящик коньяка, съел два килограмма сливочного масла и выкурил невероятное количество папирос”. Шкирятов пригласил Жимерина к себе и спросил:

– Дмитрий, ты пьешь коньяк?

– Нет, никогда.

– Дмитрий, ты, по-моему, не куришь?

– Нет, Матвей Федорович.

– И, конечно, не ешь килограммами сливочное масло?

– А в чем дело?

На тебя пришло донесение. Нужно установить, действительно ли воруют коньяк, папиросы и масло. И, если да, то кто.

Нечистым на руку оказался начальник столовой министерства, который прикарманивал эти продукты, оформляя их как заказ для приема Д.Г. Жимериным иностранцев».

Н.В. Жимерина вспомнила и другую аналогичную историю: «В годы ленинградской блокады двенадцать сотрудников Ленэнерго были вывезены в Москву. Это были исхудавшие, много перенесшие, плохо одетые люди. Семьи их находились на Урале. Дмитрий Георгиевич договорился с Наркоматом легкой промышленности, чтобы им сшили костюмы, выделили обувь, рубашки и по два комплекта белья.

Сразу же пришел донос М.Ф. Шкирятову, и он вызвал нескольких ленинградцев, чтобы выяснить обстоятельства приобретения вещей.

– Матвей Федорович,– сказал один из них,– все, что Вы видите на нас, – результат усилий Д.Г. Жимерина, а оплачивали это финансовое управление и управление делами министерства. Это единственная одежда, которую мы имеем, ничего другого нет. Все самое дешевое и простое, смотрите. – С этими словами он расстегнул пиджак и показал на тонкую ситцевую рубашку.

– Ладно, ладно, милок, не раздевайтесь, идите, я все вижу.

На этом история и закончилась, но и Дмитрию Георгиевичу, и ленинградцам нервы потрепали изрядно». Досадные издержки тяжелого времени отнимали много сил, но Д.Г. Жимерин продолжал твердо и последовательно нести нелегкое бремя руководства советской энергетикой.

В 1950 г. завершился четвертый пятилетний план восстановления и развития народного хозяйства страны. Для энергетики послевоенные годы были не только временем восстановления разрушенного, но и периодом активного созидания и наращивания потенциала отрасли. «Восстановительный период, – отмечал Д.Г. Жимерин, – нельзя рассматривать только как ликвидацию последствий войны и разрушений в народном хозяйстве. В этот период шло строительство новых и расширение действующих электростанций и электросетей на Урале, в Сибири, Средней Азии и республиках Закавказья».

Тезис Д.Г. Жимерина о созидательном начале послевоенной пятилетки подтверждается следующими цифрами. Если в 1940 г. установленная мощность электростанций составляла 11193 тыс. кВт, а выработка на них электроэнергии – 48309 млн. кВт-ч, то уже в 1946 г. те же самые показатели достигли соответственно 12338 тыс. кВт и 48571 млн. кВт-ч, т.е. превзошли предвоенный уровень. В 1950 г. установленная мощность электростанций возросла до 19614 тыс. кВт, а выработка ими электроэнергии – до 91226 млн. кВт-ч. Таким образом, важнейшие характеристики развития отрасли выросли за первые пять послевоенных лет почти в два раза. Это свидетельствовало о значительно более высоких темпах роста по сравнению с предвоенным временем.

В послевоенные годы впервые в мире была решена задача использования пара сверхвысоких параметров 150 атм и 550 ° С. Оборудование на эти параметры было установлено на новой строящейся в Тульской области Черепетской ГРЭС ( в 2006 году в честь 100 летия со дня рождения Д.Г.Жимерина этой электростанции было присвоено его имя).

Развитие Д.Г. Жимериным исследований в области практического использования постоянного тока было одной из частей программы по объединению энергосистем на параллельную работу и строительство высоковольтных ЛЭП. «В послевоенные годы,– писал Дмитрий Георгиевич,– была завершена работа по объединению энергосистем Центра, линиями электропередачи 110–220 кВ связаны между собой Московская, Тульская, Ярославская, Ивановская, Горьковская, Калининская и Брянская энергосистемы. Для координации и управления объединенными энергосистемами и регулирования перетока мощностей создали Объединенное диспетчерское управление Центра (ОДУ Центра), которое в последующем было реорганизовано в Диспетчерское управление Единой европейской энергетической системы СССР (ЕЕЭС СССР)». Это было, считал министр, одним из главным итогов работы отрасли к началу второй половины XX столетия.

Форсированное развитие отрасли, впечатляющие итоги и планы на будущее закономерно связывались с именем и деятельностью Д.Г. Жимерина. Исключительные заслуги министра в развитии энергетики признавались всеми.

Период 40-х – 50-х годов, когда отраслью руководил Д. Г. Жимерин, – один из наиболее ярких этапов в развитии советской энергетики. Важнейшим фактором достигнутого и гарантией успешного решения перспективных задач была сформированная им когорта талантливых руководителей в центральном аппарате и на местах. А.П. Александров, Г.Л. Асмолов, Д.И. Ачкасов, С.И. Березин, А.А. Боровой, В.Н. Буденный, В.И. Горюнов, В.М. Гурычев, В.И. Донченко, В.С. Ермаков, С.Я. Жук, Е.В. Захарчук, И.М. Ислам-Заде, И.В. Комзин, Д.Г. Котилевский, К.Д. Лаврененко, Ф.Г. Логинов, А.И. Максимов, С.Г. Мхитарян, Ю.М. Некрашас, К.М. Побегайло, Н.А. Роговин, Ф.В. Сапожников, Б.П. Страупе, Л.А. Трубицын, П.П. Фалалеев, И.И. Филимончук, Я.И. Финогенов, А.Х. Хамидов, Д.Г. Чижов – всех не перечесть… Их имена навсегда начертаны на историческом мраморе, запечатлевшем хронику свершений и побед.

Вполне обоснованными были ожидания дальнейшего служебного роста Д.Г. Жимерина. Эффект резонанса, соединившего в себе личность, место и время, являлся неопровержимой предпосылкой новых успехов. Все складывалось как нельзя лучше: опыт руководителя, инженерный талант, огромная работоспособность, прекрасный возраст, доверие «верха», абсолютное признание и авторитет среди энергетиков и коллег по Совмину, благополучная, счастливая семья. И все – результат упорнейшего труда, напряжения душевных и физических сил, правды и мужества в жизни. Но…

5 марта 1953 г. умер И.В. Сталин. Сразу же в его ближайшем окружении обострилось скрыто протекавшее до этого противостояние различных рвавшихся к власти группировок. В результате кулуарных договоренностей Председателем Совета Министров СССР стал Г.М. Маленков. Партию возглавил Н.С. Хрущев, хотя формально первым секретарем ЦК КПСС он был избран лишь 7 сентября 1953 г. на пленуме ЦК. Неустойчивое равновесие различных политических сил получило название «коллективного руководства». Перемены в верхах не сводились лишь к дележу кресел и портфелей. Одним из первых шагов нового политического руководства стала поспешная реорганизация управленческих структур народного хозяйства. На базе Министерства электростанций и Министерства электротехнической промышленности вторично было создано объединенное Министерство электростанций и электропромышленности, а его министром вновь, как и в январе 1939 г., становится М.Г. Первухин. По представлению Михаила Георгиевича, его первым заместителем назначается Д.Г. Жимерин .

Перекройка ведомств и кадровые перестановки дестабилизирующе действовали на хорошо отлаженные механизмы народным хозяйством, создавали атмосферу неопределенности и нервозности. Все делалось наспех, торопливо, без должной подготовки и аргументации. Это вызывало у Д.Г. Жимерина большую озабоченность и сомнения в правильности предпринимавшихся шагов. Обстановка усугублялась подозрительно-негативным отношением Н.С. Хрущева к крепкому, хорошо подобранному и сработавшемуся хозяйственному крылу руководства страны. Дмитрий Георгиевич принимал близко к сердцу и глубоко переживал все происходившее.

***

Теплый май 1953 г. Пройден осенне-зимний максимум – наиболее напряженное время для энергетиков. Можно чуть-чуть расслабиться, немного сбавить нагрузку, подумать об отпуске… Мечты, планы… И вдруг мгновенно все рушится: обширный инфаркт.

Работа на износ в режиме «натянутой струны» не могла не надломить даже такой по-деревенскому крепкий организм, как у Дмитрия Георгиевича. И в этом последней каплей стала нервозная обстановка трех весенних месяцев 1953 г. Все завязалось в один тугой узел: военно-атомный перегрев экономики, социальные чаяния, идеологические контрасты, смерть И.В. Сталина и борьба за власть его наследников, квазиреформы и перетряска кадров, тяжелая болезнь Д.Г. Жимерина. Все… Закончился изнурительный марафон 46-летнего министра. В биографии Дмитрия Георгиевича открывалась новая белая страница. Другая эпоха наступала и в жизни страны.